Мадина Вестчестер – Зелёная могила Персиваля (страница 3)
Кэт смотрела на хмурое, покрытое мазутными разводами лицо мужа. Сухость во рту и привкус мела обострили восприятие: эта общая обречённость сжимала их крепче, чем бостонские клятвы у алтаря. Кэт шагнула вперед, перехватила его ладонь и сжала пальцы до судороги. Суставы инженера отозвались коротким костяным треском. Рик не отдёрнул руку - его пальцы впились в её ладонь в ответ, ломая кожу мозолями.
- Мы поднимем этот поезд, - Рик произнёс это в темноту окна, едва шевеля губами. - Сварим стальной короб. Пробьем завалы. Придётся разбить мебель, швырнуть в топку чертежи Блэквуда и наши сундуки - я сделаю это. Мы выедем отсюда.
- У нас остался выбор? - Кэт сорвалась на одышку, корсет стянул ребра.
- У нас остались рельсы и Чёрная сельва, - Рик дёрнул плечом. - И эта зелёная светящаяся полоса.
Ливень снаружи хлынул сплошной стеной. Вспышка молнии расколола чернильное небо над кронами. Белый электрический свет на секунду выхватил дальний перегон магистрали. Там, среди заросшей просеки, неподвижно стояли безмолвные татуированные фигуры дикарей. Они застыли на шпалах каменными изваяниями, глядя прямо на барак Клейтонов. Кэт сдержала крик, вцепившись пальцами в руку Рика. Она промолчала - Хейл списал бы всё на бред малярии.
Фосфоресцирующий туман Амазонки поднимался от болот, окутывая стальные рельсы, затягивая людей внутрь своего вечного прелого лона.
- Завтра, - Рик разжал кулак, гайка в его кармане глухо звякнула. - С первыми лучами мы начнем работу у котла.
Кэт молча кивнула, ловя ртом липкий воздух. Жилка на её левом виске продолжала методично отсчитывать секунды до наступления утра.
Анаконда уползла в темноту подпола. На зелёном фосфоресцирующем рельсе остался широкий мокрый след, который мгновенно испарился от тропического жара, поднявшегося от земли. Но далёкий одиночный удар по металлу все ещё звенел в ушах. Металлическая вибрация затихала в досках стен. Этот звук казался призрачным гудком ещё не собранного паровоза.
Они стояли посреди кромешной темноты барака, прижавшись друг к другу, и слушали свистящее дыхание Чёрной сельвы. Фитили погасли. Сквозь узкие щели в деревянных ставнях просачивались бледные неоновые полосы. Этот зелёный болотный свет ложился на фарфор и серебро стола, напоминая мёртвый неподвижный взгляд из-под сырой земли. Магистраль безмолвно забирала свои права на их жизни.
Кэт крепко зажмурилась. Веки обжёг сухой лихорадочный жар. Ей хотелось плакать, но мышцы лица онемели от духоты. Слез не было. В Амазонке человеческие слезы испаряются с кожи быстрее, чем доллар в кармане обанкротившегося Блэквуда.
ГЛАВА 2 СИНДРОМ БРОШЕННОЙ СТАНЦИИ
Кэт проснулась от того, что не могла дышать.
Воздух в бараке стал плотным, как вата. Он оседал на языке тяжёлым, влажным комом, пахнущим прелыми листьями и стоячей речной водой. Потолок исчез - стропила поглотил серый, липкий туман. Простыни, в которые она куталась ночью, казались мокрыми, словно их только что достали из реки. Кожа под ними зудела от мелкой, раздражающей сыпи. Кэт провела рукой по постели. Ткань дышала холодной, въедливой плесенью Амазонки, которая за одну ночь превращает хлопок в труху, а шерсть - в гниющий войлок.
Она села, коснулась ладонью лица. Пальцы поймали липкий серый налёт - смесь пота и угольной пыли, просочившейся сквозь щели в стенах. Тёмные спутанные волосы прилипли к вискам мокрыми прядями. Кэт с усилием откинула их назад. Влага проникала в поры, заполняла каждую клетку, превращая тело в губку. На шее и ключицах от пальцев оставались тёмные следы. Они не высыхали, становились только жирнее, будто женщина спала на дне илистого болота.
Рик сидел на краю кровати спиной к ней и смотрел в стену. Он не спал всю ночь. Кэт поняла это по его плечам, сведённым сухим мышечным зажимом, по пальцам, крутившим ржавую замасленную гайку в кармане брюк. Расстёгнутый ворот рубашки обнажал лопатки с багровыми полосами от жёсткой спинки стула. Муж повернул голову. Воспалённые глаза прорезала сетка красных прожилок, тёмные впадины кругов казались следами чужих пальцев, вдавленных в лицо. Щеки заросли жёсткой серой щетиной. На волосках блестели капли тумана, похожие на росу на мёртвой траве.
- Ты не спал, - сказала она. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто.
- Не мог, - Рик выдавил фразу вместе с металлической нотой усталости. - Кругом шум. Каждую минуту слышал стук. Думал, ломают склады, тащат инструменты. Лежал и считал удары топора. Тридцать семь. Насчитал тридцать семь, пока уверял себя, что это ветер ломает сухие ветки. И ещё тридцать восемь, когда понял правду. Я просто слушал, как этот лес поглощает лагерь по кусочкам.
Кэт опустилась рядом, прижалась лбом к его плечу. Под кожей инженера перекатывались тугие узлы мышц. Его тяжёлое, прерывистое дыхание смешивалось с её вдохами. От Рика пахло железом, гарью и кислым потом. Знакомый запах дома. Но сейчас к нему примешался новый аромат - едкий, сырой запах страха. Его нельзя было спутать ни с чем.
- Что мы будем делать, Рик? - Кэт сорвалась на шепот, обнажая трещину в голосе. - Что теперь?
- Уходим, - он поднялся, его тон затвердел, превращаясь в сталь. - Прямо сейчас. Пока они не добрались до депо. Пока «Чёрную Марию» не разобрали на металлолом ради меди. У нас осталось несколько часов. Может, один час. Может, тридцать минут. Мы обязаны успеть.
Он рванул с крючка куртку, натянул рубашку. Пальцы дрожали, промахивались мимо петель. Инженер глухо зарычал, сжав кулаки. Суставы пальцев отозвались сухим, костяным хрустом. От этого звука у Кэт болезненно заломило в висках.
- Дай я, - сказала она мягко.
Кэт отвела его руки в стороны. Она начала застёгивать пуговицы - медленно, аккуратно, как делала это сотни раз в Бостоне перед театром или зваными вечерами. Пальцы скользили по влажной от пота груди мужа. Его сердце билось быстро, неровно, как у загнанного зверя.
- Помнишь рубашку перед балом у губернатора? Ты тогда уверял, что только я справляюсь с этими проклятыми пуговицами.
- Да, - в голосе Рика мелькнула слабая тень улыбки. - Я добавил, что из тебя вышла бы профессиональная горничная, не будь твой отец банкиром.
- А ты ответил, что я слишком горда для горничной.
- Ты слишком горда для всего, Кэт. За это я тебя и люблю.
Она закончила с воротником, заглянула ему в глаза. В их глубине еще теплилась искра из первой ночи знакомства. На том бостонском балу он подошёл к ней у колонны и произнёс:
- Мы сделаем это, - произнесла она твердо, сжав его ладони. - Ты и я. Как всегда.- Как всегда, - повторил он. В тон вернулась привычная сталь.
Рик отпустил её, начал собирать вещи. В старый рюкзак полетели инструменты, карта, компас, спички, огарки свечей. Кэт наблюдала за его резкими, суетливыми движениями. Прежний мир перестал существовать. Остался туман, чужие звуки и этот человек, пытающийся спасти их обоих.
Она повернулась к столу с остатками вчерашнего ужина. Фаянсовые чашки облепили миллиарды крошечных рыжих муравьев. Насекомые двигались сплошной шуршащей коркой, пожирая остатки бостонского сиропа - последнюю частицу цивилизации. Кэт смотрела на эту живую массу. К горлу подступила душная тошнота. Муравьи оккупировали стулья, пол, ползли по гнутым ножкам стола, облепляя серебряные приборы. Их ритмичное, неумолимое движение казалось самой сельвой, которая переваривала их прошлую жизнь, превращая её в бурую биомассу.
Кэт опустила ноги на пол, нащупала обувь. Дорогие кожаные туфли из Бостона, с изящными пряжками и тонкой подошвой, в которых она в прошлой жизни прошла не больше мили. Она взяла их в руки и застыла от ужаса. За одну ночь кожа покрылась плотным слоем серого влажного пушка. Плесень въелась в швы, превратила изящные задники в труху, рассыпавшуюся в пальцах.
- Бери рабочие сапоги, - бросил Рик, не оборачиваясь. - Живее. Уходим через пять минут. Никакого лишнего груза. Только то, что поместится в рюкзак. И забудь про платье, Кэт. Оно здесь бесполезно.
Она натянула тяжёлую грубую обувь, пропахшую чужой грязью. Ноги сразу потяжелели, будто намертво вросли в землю. Кэт поймала своё отражение в мутном зеркале: бледное лицо, спутанные пряди, глубокие тени под глазами. Изумрудное платье казалось лохмотьями на призраке женщины, начавшей умирать задолго до остановки сердца.
- Готова, - произнесла она. Голос прозвучал на удивление твердо.