Мадина Вестчестер – Зелёная могила Персиваля (страница 1)
Зелёная могила Персиваля
Глава
ЧАСТЬ 1 АНАТОМИЯ КРАХА
ГЛАВА 1 ИЗУМРУД В ЧЁРНОЙ СЕЛЬВЕ
Дощатый барак стоял на сваях, глубоко вбитых в рыжую глину на краю лагеря. Здесь рельсы магистрали упирались в стену столетней сельвы. Строители звали это место
Снаружи, за тонкими щелями стен, дышали джунгли. Лес наступал, ежечасно отвоёвывая насыпь. Волосатые лианы толщиной в мужское запястье оплели нижние венцы построек, цепляясь за дерево мелкими склизкими корнями. Под корой этих свай древесина превратилась в бухую влажную труху. В глубине чащи кричали ревуны. Их голоса срывались на сухой человеческий хохот, уродливый и монотонный. Над кронами деревьев висело свинцовое небо. Тяжелое, без единого просвета, оно напоминало мутное бельмо. Солнце не пробивалось сквозь этот купол, но тропический жар плавил воздух, превращая его в тёплую густую взвесь. Дышать приходилось мелко, сквозь зубы - от глубокого вдоха горло мгновенно перехватывало сухой спазм.
Катарина Клейтон сидела у тяжёлого дубового стола, вывезенного три года назад из Бостона. Резные ножки, инкрустация по краям - эта мебель выглядела нелепо среди сырых неструганых стен. На столе лежал раскрытый архитектурный каталог особняков Новой Англии. Страницы журнала разбухли от вечного конденсата, плотная бумага покоробилась, а типографская краска липла к пальцам. Кэт смотрела на рисунок гостиной с камином. Прямо по изображению белого фасада лениво полз крупный тропический таракан с маслянистыми усами. Кэт не шевельнулась. Она равнодушно, без брезгливости опустила руку и придавила насекомое тяжёлым краем каталога.
Раздался сухой хруст хитина. На глянцевом рисунке дома осталось бурое влажное пятно.
Корсет под изумрудным шелковым платьем давил на ребра, мешая сделать даже короткий выдох. Металлические крючки на спине раскалились от удушливой бани и жгли кожу между лопатками. Плечи потемнели от пота, а длинный парадный подол был густо облеплен засохшей глиной. Кэт скользнула взглядом по своей тарелке. Рядом с куском черственного серого хлеба стояла жестяная банка с анчоусами. Кэт открыла её сама, безжалостно сломав ноготь на большом пальце о рваный край железа. Рыбное масло смешивалось с запахом оплывающего воска, кислым потом и гнилой речной тиной.
Кэт посмотрела на свои ладони. Кожа на пальцах покрылась багровыми точками укусов мошек и мелкими сухими язвами от солнца. Местная влага въедалась в поры глубоко, как щёлочь. Рука мелко дрожала. Кэт поднесла к губам хрустальный бокал. Шампанское было тёплым, выдохшимся. Крупные плоские пузырьки лопались на языке беззвучно, оставляя привкус кислого винограда. Это была последняя бутылка из тех сундуков, что они везли через океан. Последний след Бостона, где по утрам пахло горячим хлебом и колониальным чаем, а не прелой гнилью опавших листьев.
- Ты серьёзно надела это платье? - Рик не поднял глаз от стула.
Он сидел на корточках перед старым вентилятором. С лопастей прибора давно облезла серая краска, а ржавая защитная сетка скрипела от малейшего прикосновения. Рик безуспешно пытался провернуть отвёрткой сорванный шлиц на винте.
- Ты же знаешь, здесь не Массачусетс.
Кэт шумно, со свистом втянула ноздрями воздух, выдыхая через рот. Слишком узкий корсет сдавил ребра.
- Я знаю, где нахожусь, Рик. Обезьяны за окном напоминают об этом в пять утра вместо звонка горничной. И вместо круассанов на моем столе стоят эти консервы. Но сегодня четыре года с нашей свадьбы. Я хочу чувствовать себя человеком. Один день.
Рик отложил отвёртку на засаленный пол. Металл звякнул о доски. Инженер поднялся, вытирая ладони о бедра. Его серые глаза с лопнувшими от бессонницы красными прожилками остановились на жене. Рик смотрел на неё долго, ловя взглядом изменения. Мягкая бостонская округлость щёк исчезла. Скулы обтянулись сухой кожей, под глазами залегли тёмные, синеватые тени. Пальцы Кэт судорожно сжимали ножку бокала, а сломанный о жестянку ноготь сочился сукровицей.
Рик отвёл взгляд в угол барака, запустил руку в карман брюк и принялся механически крутить там замасленную гайку.
- Прости, - его голос прозвучал глухо. - Я не знаю, как оставаться человеком в этой бане. Три часа я вожусь с этой жестянкой. Безуспешно. Резиновые прокладки превратились в липкую кашу за неделю, а подшипники съела ржавчина. В Бостоне я собирал мостовые пролёты. Здесь я бессилен перед комнатным пропеллером.
Он с натугой сжал правый кулак. Суставы пальцев отозвались сухим, костяным хрустом. Кэт знала этот звук. За два года брака она выучила, что этот хруст заменял Рику ругательства и означал высшую степень бессилия, когда чертежи и формулы переставали работать.
- Ты починишь, - Кэт провела пальцем по влажной ножке хрустального бокала. - Ты всегда находишь решение.
- Железо бессильно, Катарина. Здесь металл сдаёт быстрее, чем мы успеваем заметить. Люди сдают так же.
Рик опустил вентилятор на засаленный пол. Лопасти дёрнулись с натужным ржавым писком, качнулись и замерли. В бараке восстановился неподвижный, серый воздух.
С насыпи долетали хриплые голоса. Португальские ругательства кочегаров перемешивались с говором местных подёнщиков. В паре сотен ярдов от барака лесорубы методично валили сухостой - глухие, тяжёлые удары топоров отдавались тупой вибрацией в половицах под ногами Кэт. Сквозь щели в досках тянуло гарью. На кострах жгли прогнившие шпалы и мусор. Этот дым смешивался с запахом стоячей болотной воды, нагретого за день железа и сладковатым, удушливым ароматом диких орхидей. Цветы прорастали тонкими склизкими усами прямо сквозь пазы стен, превращая сырое дерево барака в питательную гниль для своих корней.
- Помнишь нашу первую годовщину? - Кэт сделала глоток. Шампанское окончательно согрелось, отдавая уксусной кислотой. - В Бостоне, у Паркера. Мы заказали устриц, а за окнами падал чистый, сухой снег. Рик, ты тогда пообещал...
- Я пообещал объехать мир, - Рик перебил её задумчиво, глядя в тёмный угол. - Назвал Амазонку главным приключением нашей жизни.
- Ты сказал, что эти реки и леса сохранят нас молодыми, - поправила Кэт.
Рик горько усмехнулся. Уголок его рта судорожно дёрнулся.
- Я был дураком. Мы здесь - просто куски мяса в огромном теплом желудке земли.
Он сунул руку в карман брюк, извлёк ржавую гайку со слизанной резьбой и принялся монотонно перекатывать её между мозолистыми пальцами. Металл привычно скользил от большого пальца к указательному, затем к среднему. Рик зациклился на этом ритме, уставившись в доски пола.
- Я не хочу умирать здесь, Рик, - Кэт перешла на злой, едкий шепот. - Не хочу, чтобы моё тело сгнило на этой магистрали, где даже рельсы по ночам светятся зелёным фосфором, как гнилые кости.
- Сталь не умеет гореть сама по себе, Катарина. Это статическое электричество перед грозовым фронтом. Обыкновенная физика.
- Физика, - Кэт коротко, горько усмехнулась. Её ноздри судорожно втянули воздух, ловя удушливый запах орхидей. - Ты хватаешься за свои формулы всякий раз, когда боишься признать очевидное. Эту глушь нельзя измерить линейкой.
Дверной засов с натужным скрипом подался назад. В образовавшуюся щель просунулась широколобая голова с тяжёлыми скулами. Индеец Маноло, нанятый Клейтонами три месяца назад на нижней пристани, замер на пороге. На нем висела грязная серая холщовая рубаха, пропотевшая на лопатках до темных пятен. Его босые, широкие ступни были покрыты коркой засохшей рыжей глины и глубокими, сочащимися трещинами от постоянной ходьбы по щебню насыпи. Маноло оставлял за собой на чистых досках пола влажные грязные следы. В руках он держал грубый деревянный поднос.
- Сеньор, сеньора, - его гортанный голос больше напоминал прерывистый хрип. - Пора убрать. Ночь пришла.
Кэт попыталась изобразить кивок, но мышцы лица свело судорогой от лихорадочного жара. Пульсирующая жилка на её левом виске забилась чаще.
- Забирай, Маноло.
Индеец принялся собирать тарелки, неуклюже цепляя пальцами тонкие края бостонского фарфора. Его широкие, мозолистые ладони сжимали серебряные вилки с явным опасением, будто металл мог укусить. На хрустальные бокалы Клейтонов он косился с дикарским, суеверным страхом. От слуги резко несло кислым потом, варёным маисом и сырой речной тиной.