Маделин Мартин – Библиотечный шпион (страница 43)

И Жозеф прошел той же тропой, сквозь мрак неизвестности, по бритвенному лезвию между страхом и неопределенностью.

Хватит ли у нее сил выдержать пытки? Или она окажется слабым звеном и обречет своих собратьев по Сопротивлению на ту же участь? Однажды она пыталась представить, каково это, когда тебя пытают, но и в самых ужасных кошмарах она не испытывала такого разъедающего ужаса, как сейчас.

В своем воображении она высоко держала голову и прямо – спину. Но в реальности колени у нее подкашивались, а все внутренности свело от страха.

Вместе с мужчиной без ногтей их повели наверх по лестнице и усадили ждать в коридоре вместе с несколькими другими заключенными. Они все сидели молча, уронив головы, тело каждого носило следы увечий. Из-за закрытых дверей доносились звуки, заполнявшие неопределенность, расстилавшуюся перед Элейн, такими картинами, которые она бы не хотела увидеть вживую, – хруст, скрежет, всплески, вздохи, вопли и рыдания. Звуки из ночных кошмаров. И крики, вырываемые из груди жертв, были хуже всего – первобытные в своей непритворности и совершенно беспомощные.

Хватит ли у нее сил?

Элейн закрыла глаза и кирпичик за кирпичиком начала собирать душевные силы, но прежде, чем цемент ее свежевозведенной башни успел застыть, ее имя назвали еще раз.

Она поднялась на дрожащих ногах, но однако же смогла выпрямить спину, вспомнив всех тех, кого она обречет на муки, если заговорит: улыбчивого Жана; мудрого, всегда готового помочь Антуана; Марселя, чья жена со дня на день должна была разродиться; и не только их – Жозетту и Николь, Манон, Сару и маленького Ноя. Эти имена укрепили ее стойкость лучше любых кирпичей и цемента. Эти люди стали ее семьей, и она умрет, чтобы их защитить.

В комнате, в которую ее привели, висел жестяной запах бойни, и он казался еще ужаснее от вплетающейся в него вони мочи и пота. Элейн поджидал мужчина в хрустящей форме гестапо, на груди у него блестела серебряная медаль с крестом внутри. Заглянув в его ледяные серые глаза, Элейн сразу вспомнила прочитанные отчеты и поняла, кто перед ней.

Вернер.

Голова у нее закружилась, и на мгновение ей показалось, что сейчас она упадет в обморок.

– Садитесь. – Он кивнул на единственный деревянный стул, стоявший посередине комнаты. Его сиденье и пол вокруг были влажными, но Элейн медленно опустилась на него, стараясь не думать, что за жидкость сейчас впитывается в ее одежду.

В какой-то момент Жозеф, вероятно, тоже находился в этой комнате и смотрел на того же самого человека.

Он выдержал. Выдержит и она.

Вернер закрыл дверь, подошел к столу раздражающе небрежной походкой и взял какую-то папку.

– Элейн Руссо – это вы, не так ли? – спросил он по-французски. Элейн кивнула.

– Хотя я не понимаю, почему меня задержали.

– Вы выходили из здания, которое, по нашим сведениям, используется Сопротивлением. – Он положил папку обратно и посмотрел на Элейн холодным взглядом без капли сострадания. – Но вам это уже сообщили.

Он подошел к ней размеренно, словно подкрадываясь, и пульс у нее мгновенно участился.

– Но я не имею никакого отноше…

Его рука взлетела в воздух, ударив Элейн по лицу достаточно сильно, чтобы голова откинулась набок. Во рту Элейн ощутила металлический, соленый привкус крови, а сознанию понадобилась пара мгновений, чтобы понять, что произошло. Она заморгала, пытаясь справиться с болью и мыслить ясно.

– Не лгите мне, – сказал Вернер. – К кому вы ходили?

– К Лизетте Гарнье. – Имя Элейн взяла с потолка и взмолилась небесам, чтобы во всей Франции не нашлось женщины с таким именем.

Вернер снова взял папку и просмотрел содержимое.

– В списке проживавших в доме такой нет.

– Она гостила у своей тети, но я с той ни разу не виделась, – сочиняла Элейн на ходу с легкостью, которая изумляла ее саму. – Не помню, как ее звали.

– А вы напрягите память. – В хищном взгляде Вернера появилось выражение, от которого у Элейн мурашки побежали по спине. Но тут у нее в памяти вспыхнул совет Николь – использовать мужское чувство превосходства над женщинами против самого мужчины.

– Я всего лишь домохозяйка. – Она широко распахнула глаза, чтобы Вернер увидел, как сильно она боится. – Мы с Лизеттой вместе ходили в лицей, она болела несколько месяцев назад, и я приходила узнать, как она себя чувствует.

Вернер прищурил глаза.

– Вы член Сопротивления?

– Да что вы! – воскликнула Элейн в негодовании.

Несколько мгновений он молчал, словно анализируя сказанное. Потом взглянул на серебряный крест у себя на груди и потер кончиком пальца пятнышко на нем, пока крест не заблестел.

– Я думаю, что вы лжете.

Он распустил завязки кожаного свертка у себя на столе и развернул его, продемонстрировав набор блестящих металлических предметов. Элейн попыталась представить предназначение каждого из них и не могла не вспомнить мужчину, вместе с которым они ехали в автомобиле, и то, как жутко выглядели его пальцы без ногтей.

Голова у нее снова закружилась.

– Я могу рассказать, как стирать без мыла, – выпалила Элейн. – Я знаю, как из хлебных крошек приготовить сытный обед, или как сделать так, чтобы белое белье всегда оставалось белым, или даже как сохранить зеленый горошек свежим до следующего года.

– Это не та информация, которую я хочу услышать.

– Но это все, что я могу рассказать! – взмолилась Элейн. – Я знаю, как вести хозяйство, вот и все.

В дверь торопливо и настойчиво постучали. Вернер метнул на дверь раздраженный взгляд и что-то сказал по-немецки. Дверь распахнулась, и вошел молоденький раскрасневшийся солдат. Элейн не понимала ни слова из дальнейшего разговора, но, когда Вернер снова взглянул на нее, в его взгляде безошибочно читалось сожаление. Он подошел к Элейн, весь окаменевший от злобы.

– На выход.

Это прозвучало так неожиданно, что Элейн застыла – но всего на секунду, она была не настолько глупа, чтобы упустить представившийся шанс. Вскочив со стула и в спешке чуть не упав, она пошла за солдатом. Внизу, у входной двери, ее ждала женщина в знакомой синей юбке. Она повернулась, и ее алые губы расплылись в улыбке.

– Элейн! – воскликнула она. – Я так заволновалась, когда ты не пришла на ужин. – Переключив внимание на молоденького немца, Николь затрепетала длинными черными ресницами. – Merci, monsieur. Вы мой герой.

– Всегда рад помочь, mademoiselle, – тот улыбнулся ей, чуть ли не пуская слюни, как восторженный щенок.

– Пойдем домой, ma chérie. – Николь взяла Элейн под локоть, привлекла к себе и прошептала: – Можешь опереться на меня, если нужно.

– Не доставлю им такого удовольствия, – прошипела в ответ Элейн.

Они направились к двери, и когда оказались на пороге, Элейн охватило чувство нереальности. Неужели им просто так дадут уйти? Или нацисты решили позабавиться, и сейчас их остановят и вернут обратно? Подобные жестокие шутки были у гестапо в ходу.

Но никто не преградил им дорогу, никто не окрикнул, только в окне вверху маячила чья-то фигура, глядя им вслед.

Несколько минут они шли по улице в тишине, а потом Николь завела Элейн в конспиративный дом – тот самый, где Элейн жила, когда только вступила в Сопротивление, пустой и заброшенный.

Она дождалась, когда дверь окажется надежно заперта, – и все силы покинули ее разом. Она упала в кресло, как пустой мешок, впервые почувствовав, какая холодная и мокрая у нее юбка.

Николь хозяйничала на кухне с уверенностью, которая говорила, что она в этой квартире не впервые.

– Тебе не стоило приходить за мной, – сказала Элейн, немного придя в себя.

– Какой ужасный способ сказать «спасибо». – Николь наполнила чайник и поставила его на плиту.

– Спасибо, – ответила Элейн от всего сердца. – Спасибо за то, что спасла меня, рискуя собственной жизнью.

– А тебе спасибо, что цеплялась за легенду про домохозяйку. Иначе мы бы оказались в кабинете Вернера вдвоем. – Она уселась напротив Элейн и, нежно касаясь пальцами, повернула ее лицо налево и направо. – Если подыгрывать им и добавить капельку флирта, ты сможешь добиться от них практически чего угодно.

– Кажется, про флирт-то я позабыла, – пробормотала Элейн. Николь мягко рассмеялась, хотя в глазах у нее стояли слезы. Элейн попыталась к ней присоединиться, но вздрогнула от боли, прошившей щеку. Укоризненно поцокав языком, Николь вручила ей холодный компресс и повесила чистое платье на спинку стула.

– Вот, приложи к лицу, чтобы не распухло, а как будешь готова, я помогу тебе переодеться, если понадобится. – Николь втянула воздух. – Они еще что-то с тобой сделали?

В голове Элейн вспыхнуло воспоминание об инструментах в кожаном свертке. Ей удалось избежать подобной участи, а Жозефу? При этой мысли на глазах у нее закипели слезы.

– Что они с тобой сделали? – требовательно спросила Николь, каменея лицом. Элейн покачала головой.

– Ничего из того, что они сделали с Жозефом.

Лицо Николь снова смягчилось, и она привлекла Элейн к себе.

– Я знаю, ma chérie. Я знаю.

Элейн растаяла в ее заботливых руках, полных любви и нежности, и наконец позволила всем пережитым чувствам вылиться наружу. Когда слез не осталось, она спросила о газетах, которые положила в условное место за несколько мгновений до ареста. Каким-то чудом они уцелели, и их благополучно доставили адресатам, и именно поэтому в гестапо о них не упомянули. Элейн поклялась себе, что никогда больше не будет жаловаться на то, в какие мерзкие места приходится прятать корреспонденцию.