Маделин Мартин – Библиотечный шпион (страница 42)
Ее удостоверение отложили в сторону, не проявив никакого интереса, и она вздохнула с облегчением. Потом ее снова толкнули вперед, в очередную дверь, и снова под ливень. Взвыла сирена, да так внезапно, что Элейн передернуло, и ее, застывшую от неожиданности, мокрую и озябшую, испуганную сильнее, чем она была готова признаться, схватили за плечи поверх пальто и наполовину втащили в здание побольше, остановившись в небольшом предбаннике. Мокрое платье облепило ей ноги, а ботинки стали раза в два тяжелее. Ледяной поток воздуха продувал каморку насквозь, и Элейн мгновенно покрылась гусиной кожей. Офицер передал ее постовому так бесстрастно, словно вручил посылку.
Постовой повел ее по коридору с многочисленными дверями по обе стороны.
– Я невиновна, – запинаясь, повторяла Элейн. Постовой не обращал внимания, пихая ее в спину с такой силой, что она спотыкалась. – Прошу вас, я…
Запах ударил ее, словно кулаком – запах немытых тел и острый сладковатый запах болезни. Зловоние переплеталось с назойливым зудением голосов, отдававшихся бесконечным эхом от стен. Неудержимая дрожь зародилась у Элейн внутри, смешивая холод и страх, пока они стали неразличимы.
– Я простая домохозяйка, – бессильно повторила она.
Постовой потащил ее вверх по лестнице; звук их шагов гулко отражался от голых стен. Вдоль дверей в полу шли две параллельных щели, сквозь которые был виден точно такой же этаж внизу. Постовой подвел Элейн к одной из дверей справа и рванул ручку. На Элейн уставились два испуганных лица, и, прежде чем она успела заметить какие-то детали, ее втолкнули в дверной проем. Дверь захлопнулась с грохотом, который пронесся по всем глубинам того ада, в котором оказалась Элейн. Лампочка в потолке освещала болезненным желтоватым светом маленькую квадратную комнату с узким окошком в дальней стене и металлической заслонкой внизу входной двери.
Две пары глаз изучали Элейн с вялым любопытством.
– За что арестовали? – спросила женщина повыше, с тусклыми рыжими волосами и пустыми карими глазами.
Элейн сложила руки на груди, чтобы хоть как-то умерить сотрясавшую ее дрожь, и пыталась осознать все произошедшее за последние несколько минут. С Жозефом случилось то же самое? Он так же растерялся, так же испугался, был так же подавлен, как и она?
– Они думают, что я член Сопротивления, – наконец выговорила она сквозь стиснутые от холода зубы.
– А это не так? – спросила другая женщина, брюнетка с запавшими глазами; скулы у нее выдавались так сильно, что в слабом свете лицо казалось похожим на череп.
– Нет, – решительно ответила Элейн.
Вообще-то, она ничего не должна была объяснять и тем более говорить правду. Насколько она знала, эти двое были коллаборационистками, посаженными в камеру, чтобы раскалывать членов Сопротивления.
Она пригляделась к костлявому лицу и огромным голубым глазам, которые словно светились. Похоже, немало времени прошло с тех пор, как эта женщина нормально ела.
А в таком месте, как это, даже члены Сопротивления могли продать свои секреты за лишний кусок хлеба.
Нет, Элейн не могла поставить свою легенду под удар, она не могла так рисковать.
– Ты коллаборационистка?
Глаза рыжей женщины сверкнули.
– Колетт, хватит, – сказала тощая брюнетка.
– А почему еще ее сюда посадили?
– Я домохозяйка… – начала Элейн, но острая, как нож, улыбка брюнетки пресекла эту жалкую попытку.
– Как и все мы.
Маленькая дверца около пола открылась, и внутрь пихнули поднос, так грубо, что водянистый суп едва не выплеснулся из миски, а кусок заплесневелого хлеба перекатился через бортик и упал на пол. Такой порции не хватило бы и одному человеку, не говоря о троих. Сокамерницы впились в Элейн взглядами, но та покачала головой – они нуждались в пище явно больше, чем она. Руки у них тряслись, пока они ели, скорее выхватывая еду, чем передавая друг другу. Жадно выхлебав суп, они принялись вылизывать оставшиеся капли. Они напоминали не людей, а оголодавших животных.
Именно до такого уровня нацисты низвели их с помощью голода – до уровня примитивных, ведомых одними инстинктами существ. Неужели и Жозеф стал таким же?
Тупая боль в груди Элейн переплавилась в гнев и ненависть к нацистам за все, что она украли – жизнь, работу, любовь, человечность. Все это французы потеряли, оказавшись под безжалостной оккупацией. И Элейн тоже все потеряла.
После мерзкой трапезы прошло еще немного времени, раздался щелчок, и освещение погасло, оставив женщин в удушающей темноте.
– Пора спать, домохозяйка, – произнесла брюнетка уже без прежней злобы в голосе. Возможно, отказавшись от своей жалкой доли ужина, Элейн удалось завоевать у сокамерниц немного расположения.
– Где? – прошептала она. В бетонной камере не было кроватей, да и в длину места едва хватало, чтобы лечь, вытянувшись. Чтобы уместиться всем троим, им пришлось прижаться друг к другу, согнув ноги в коленях.
– По сравнению с мужчинами, у нас тут номер люкс, домохозяйка, – тихо сказала Коллетт. – Их иногда в такую камеру заталкивают вдевятером.
У Элейн голова пошла кругом от попыток представить, как в камере такого размера можно стоять вдевятером, не говоря уж о том, чтобы лежать.
– И как же они спят? – наконец спросила она.
– Посменно.
Тело сзади дарило немного тепла, и пиджак, который, к счастью, у Элейн не отобрали, служил хоть какой-то прослойкой между ее торчащими бедренными костями и неумолимым полом. Но ей было не до отдыха. И она не могла сомкнуть глаз не из-за голода, терзающего ее внутренности, не из-за надоедливых насекомых, ползающих по телу, и даже не из-за постоянного воя сирены, а потому что лицом к лицу столкнулась с условиями, в которых в Монлюке жил Жозеф.
В коридоре гуляло зловещее эхо всхлипываний и рыданий, Элейн лежала одинокая, отчаявшаяся, и тем не менее ощущала едва появившуюся ниточку, еще крепче связавшую ее с мужем. И как же она обрадовалась, вспоминая, как не раз ложилась спать голодной, чтобы послать ему лишнюю корку хлеба или скрюченную брюкву или даже яйцо – если, конечно, это угощение доходило до адресата. Но она не могла позволить себе сомневаться, иначе ее накрывало такое черное отчаяние, такая боль, что она с трудом могла вздохнуть.
Это была долгая ночь…
Наконец резкий стук дубинкой по металлической двери наполнил маленькую камеру звоном и вырвал Элейн из сна, и ее вместе с соседками повели на утренние гигиенические процедуры. Мутными от усталости глазами она разглядела длинную раковину, тянувшуюся вдоль задней стены тюрьмы и похожую на кормушку для животных. Там им досталось по пригоршне воды, такой ледяной, что перехватывало дыхание. Самые опытные заключенные умываться не стали, а собрали воду в ладони, чтобы напиться. Глядя на них, Элейн осознала, как у нее пересохло в горле, и принялась слизывать капли с собственных губ.
Соседки по камере больше не пытались с ней заговаривать, да и она сама не стремилась завести беседу. Чем меньше ты знал о других, а они о тебе, тем безопаснее было для всех.
Какое-то неопределенное время спустя дверь камеры распахнулась, и на пороге появился тщедушный конвоир – какими же жалкими считали местных узников, что оставляли подобную охрану?
– Элейн Руссо, – рявкнул он. – На выход.
Ее соседки опустили глаза, демонстрируя, что никак с ней не связаны. Элейн их не винила – она поступила так же, когда увидела их.
Мурашки побежали у нее по телу при воспоминании о словах Этьена о том, что людей без багажа убивают, а тех, что с багажом, отправляют в трудовые лагеря, как поступили с Жозефом. Но откуда багаж у заключенных? И Элейн поняла, что багаж – это просто кодовое слово, обозначающее смерть или жизнь.
Ее снова начало трясти, эта нервная энергичность поднималась из самой глубины ее существа, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы унять дрожь.
– Куда вы меня ведете? – требовательно и вызывающе спросила она. Конвоир молча вывел ее под открытое небо, обложенное толстыми серыми облаками, из которых сыпался дождь. Ноги не слушались Элейн, колени подгибались. Сводящая с ума неизвестность расстилалась перед ней, и в груди теснился молчаливый крик.
Элейн снова усадили в «ситроен», на этот раз с еще одним заключенным, мужчиной с покрытым синяками лицом. Голова у него упала на грудь, темные волосы свешивались на лоб, и закрытое пространство быстро наполнилось нездоровым запахом немытого тела. Потом Элейн заметила рану у него на кончике пальца, воспаленное красное пятно на месте ногтя. Мужчина шевельнул рукой, и Элейн поняла, что все пальцы выглядят одинаково – все ногти на них были жестоко выдраны. Желчь подступила к горлу Элейн, но она проглотила ее обратно. Во рту у нее остался странный металлический привкус, совершенно непривычный, но каким-то образом она узнала его – привкус ужаса.
Она не представляла, сколько они ехали, знакомые городские пейзажи смазывались в единообразную тошнотворную мешанину. Но здание, к которому они свернули на авеню Бертело –
Сколько оставалось сил, Элейн сдерживалась, чтобы не смотреть на искалеченную руку мужчины. Ее могла ожидать та же участь. Она видела в газете рассказы о том, как гестапо вырывает у людей их секреты, и жестокость нацистов не поддавалась описанию.