Мадам Шуа – Иная. Северный ветер. Чужая в Хельгруде (страница 6)

Кто-то гладит её по голове. Рука тёплая, шершавая, пахнет дымом и шерстью. Этот запах въедается в кожу, в волосы, в самую душу. Дарья вдруг понимает, что пахнет точно так же, как та самая шуба, в которой она пришла в этот мир, — только живой, настоящий, без синтетики и химии.

Вот она мечется на постели, простыни влажные от пота. Жар поднимается изнутри, выжигает всё на своём пути — мысли, воспоминания, саму способность чувствовать что-то, кроме огня. Кто-то прикладывает к её лбу прохладную ткань — запах трав, мяты, ромашки, чего-то ещё, горького и терпкого, от чего кружится голова. Ей вливают в рот тёплый отвар, и она давится, кашляет, но глотает, потому что где-то глубоко внутри организм понимает: это спасение.

Отвар горький, почти невыносимый, но после него жар отступает — ненадолго, на несколько минут, но этих минут хватает, чтобы провалиться в неглубокий сон без сновидений.

Вот она видит лицо. Женское, немолодое, с глубокими морщинами вокруг глаз и мягкой, печальной улыбкой. Женщина говорит что-то, гладит её по голове, и это прикосновение напоминает ей мамины руки. Такие же тёплые, такие же уверенные. Дарья хочет сказать «мама», но язык не слушается, и вместо слов выходит только хрип.

— Тише, тише, — говорит женщина на своём языке, и Дарья почему-то понимает интонацию — успокаивающую, заботливую, ту, которой мама утешала её, когда она падала с велосипеда в семь лет.

Пальцы женщины пробегают по её лицу — по лбу, по щекам, по губам — и останавливаются на шее, проверяя пульс. Женщина что-то тихо говорит кому-то за спиной, и её голос звучит встревоженно, но не панически. Как у врача, который видел и не такое.

— Кто она? — спрашивает мужской голос из темноты. — Откуда?

— Не знаю, — отвечает женщина. — Но она борется. Это уже много.

Вот снова темнота. И сны. Странные, яркие, невозможные сны.

Она летит над горами, и её волосы развеваются на ветру, становятся длинными-длинными, розовыми, как облака на закате. Под ней лежит мир — огромный, незнакомый, с городами из белого камня и лесами, где деревья выше небоскрёбов. Она видит короля на троне, видит битву, видит мальчика с печальными глазами, который зовёт её по имени.

— Дария, — говорит мальчик, и его голос звучит как колокольчик. — Ты пришла. Я ждал.

— Кто ты? — хочет спросить она, но не может.

— Я тот, кто тебя найдёт, — отвечает мальчик. — Когда ты проснёшься.

Он протягивает руку, и Дарья видит, что на его ладони лежит маленький белый корень — точь-в-точь такой же, какой она нашла в снегу в первый день. Только живой, с тонкими корешками и крошечным зелёным ростком на конце.

— Это твой ключ, — говорит мальчик. — Не теряй его.

Она хочет взять корень, но рука проходит сквозь него, как сквозь туман. Мальчик улыбается — грустно, по-взрослому — и исчезает, а вместе с ним исчезают горы, небо, весь этот странный мир, оставляя её одну в пустоте.

Вот она снова в комнате. Теперь она видит больше — каменные стены, сложенные из грубо обработанных валунов, тяжёлую деревянную мебель, очаг, в котором горит огонь. Пламя отбрасывает пляшущие тени на потолок, и Дарья какое-то время просто смотрит на них, не в силах отвести взгляд. Тени похожи на зверей — огромных, мохнатых, с длинными хвостами и ушами. Или это ей только кажется.

Рядом с её постелью стоит мужчина — высокий, даже очень высокий, с широкими плечами и седыми висками. Он одет в тёмный шерстяной камзол, на поясе — кинжал в простых кожаных ножнах. Он говорит с женщиной — той самой, с мягкой улыбкой, — и в его голосе слышится тревога, которую он пытается скрыть за напускным спокойствием.

— Магия не действует, — говорит он, и его голос низкий, раскатистый, как гром вдалеке. — Я пробовал. Моя сила не касается её.

— Может быть, она не отсюда, — отвечает женщина. Она сидит на табурете у изголовья, держит в руках миску с каким-то тёмным отваром. — Может быть, она из-за грани.

— Это невозможно. Никто не возвращался из-за грани. Никто.

— Никто не возвращался, — спокойно повторяет женщина. — Но она пришла.

Мужчина замолкает. Он смотрит на Дарью — пристально, изучающе, как смотрят на непонятный механизм, который неизвестно, работает или сломан. В его глазах нет злобы, но нет и тепла. Только настороженность. И что-то ещё — может быть, любопытство.

— Она не колдунья, — наконец говорит он. — Я не чувствую в ней магии. Вообще никакой. Как будто она пустая.

— Пустая? — переспрашивает женщина. — Этого не бывает.

— Бывает. Вот она.

Дарья хочет сказать, что она из Краснодара, что она обычный человек, что никакой магии у неё нет и быть не может, но язык не слушается. Она проваливается обратно в темноту, унося с собой обрывок их разговора и странное слово — «пустая».

Вот она слышит голос мальчика. Того самого, из сна. Он сидит у её постели, и его голос тихий, серьёзный — не по-детски серьёзный, как будто он прожил не десять лет, а все сорок.

— Я знаю, что ты меня слышишь, — говорит он. — Лекари говорят, что ты в бреду, но я вижу — ты здесь. Ты просто не можешь проснуться.

Он молчит какое-то время, и Дарья слышит только треск огня в камине да своё собственное дыхание — хриплое, неровное, как у загнанного зверя.

— Меня зовут Карл, — продолжает мальчик. — Мне десять лет. Я сын герцога Рейнхарда и герцогини Эльзы. Мы живём в Хельгруде, это северные земли Дримрута. Ты упала у ворот нашей деревни три дня назад. Ты была вся белая от снега, мы думали, ты умерла.

Он замолкает. Дарья слышит, как он шмыгает носом — то ли замёрз, то ли плачет.

— Но ты не умерла. Ты борешься. Я чувствую это.

Его голос становится ещё тише. Теперь он почти шепчет, и Дарье приходится напрягать слух, чтобы разобрать слова.

— Я чувствую многое, чего не должны чувствовать. Мать говорит, что это болезнь. Отец говорит, что это слабость. Но я чувствую тебя. Ты другая. Ты не такая, как все. Ты... светишься. Внутри. Как будто в тебе горит огонь, который никто не видит, кроме меня.

Маленькая рука ложится поверх её ладони. Пальцы у мальчика холодные и тонкие, как веточки. Дарья чувствует, как дрожит его рука.

— Я боюсь, — шепчет он. — Я боюсь, что ты умрёшь. Все умирают. Те, кто приходит из-за грани... они не выживают. Так говорит отец. Но я не хочу, чтобы ты умирала.

Дарья хочет открыть глаза, но не может. Она хочет сказать: «Я не умру, я сильная, я справлюсь», — но не может.

— Выздоравливай, — говорит мальчик. — Пожалуйста. Я буду каждое утро приходить. Каждый вечер. Я буду сидеть с тобой, пока ты не проснёшься.

Он убирает руку. Дарья слышит его шаги — лёгкие, почти неслышные — и скрип двери.

— Обещаю, — доносится уже из коридора.

И его голос исчезает.

Вот она снова в темноте. Но теперь темнота другая — не страшная, не пустая. В ней есть тепло, есть голоса, есть чьи-то руки, которые держат её за руку и не отпускают. Иногда эти руки пахнут травами — тогда они принадлежат герцогине Эльзе. Иногда — кожей и металлом — тогда это герцог Рейнхард приходит проверить, жива ли ещё странная чужестранка. Иногда — просто теплом и чем-то сладким, как детство, — тогда это Карл сидит у её постели и читает вслух книги, которых она не понимает, но голос мальчика успокаивает её, как колыбельная.

Она не знает, сколько прошло времени. Дни и ночи слились в одно бесконечное марево из жара, озноба и горьких отваров. Иногда она просыпается достаточно ясно, чтобы понять: она в доме. В настоящем доме, с каменными стенами, с тяжёлой деревянной мебелью, с очагом, в котором всегда горит огонь. На стенах висят гобелены — выцветшие, с изображениями охоты и битв. На окнах — тяжёлые ставни, закрытые от холода. В углу — сундук, окованный железом.

Этот мир пахнет иначе. Здесь нет бензина, пластика, дешёвых освежителей воздуха. Здесь пахнет дымом, шерстью, старой древесиной, мёдом и чем-то ещё — диким, первозданным, от чего перехватывает дыхание.

Рядом с её постелью всегда кто-то есть. Чаще всего — женщина с мягкой улыбкой, герцогиня Эльза. Она меняет повязки, поит отварами, поправляет одеяло и говорит что-то тихое, успокаивающее. Её руки умеют то, чего не умеют руки Дарьи — они чувствуют болезнь, знают, какие травы заварить, куда положить примочку, как повернуть больного, чтобы ему стало легче.

Иногда — мужчина, герцог Рейнхард. Он стоит в дверях, молчит, смотрит сурово и внимательно, а потом уходит так же бесшумно, как пришёл. Однажды — или это был сон? — Дарья почувствовала, как его тяжёлая ладонь легла на её лоб, и он прошептал что-то на своём языке. Не молитву — скорее приказ. Или заклинание.

Иногда — мальчик, Карл. Он сидит в углу, читает книгу или просто смотрит на неё, и в его взгляде есть что-то, чего Дарья не может понять даже сквозь пелену бреда. Он не похож на других детей — слишком серьёзный, слишком взрослый. Иногда он говорит с ней — о погоде, о снеге, о том, что скоро весна, и тогда можно будет собирать первые травы. Иногда он просто молчит, и в этом молчании есть что-то уютное, как в присутствии кота, который свернулся клубком у ног.

На четырнадцатый день жар спал.

Дарья открыла глаза и впервые за долгое время увидела мир чётко, без дрожи в руках и тумана в голове. Над ней был потолок — деревянный, с тёмными балками, покрытый копотью у очага. Справа горел камин, слева висел гобелен с изображением оленя и всадника с копьём. Пахло дымом, мятой и ещё чем-то сладким — мёдом, или сушёными яблоками, или тем и другим сразу.