Мадам Шуа – Иная. Северный ветер. Чужая в Хельгруде (страница 7)

Она попробовала пошевелиться. Тело слушалось плохо, но хотя бы не отказывало совсем. Пальцы на руках были — она увидела их, когда вытащила руку из-под одеяла. Обмотанные, но все на месте. Ног она не чувствовала, но это был не тот ледяной ужас, когда кажется, что их отняли, — скорее простое онемение, как после долгого сидения в неудобной позе.

— Очнулась, — сказал кто-то рядом.

Дарья повернула голову. В кресле у камина сидела герцогиня Эльза. Вязала что-то из тёмной шерсти — длинное, широкое, похожее на шарф. Её руки двигались ровно, мерно, спицы постукивали друг о друга, и этот звук был таким домашним, таким обычным, что Дарья вдруг заплакала.

Беззвучно. Просто слёзы потекли из глаз, скатываясь по вискам в волосы.

Эльза отложила вязание, подошла к постели, села на край. Она ничего не сказала — просто взяла Дарью за руку и погладила по тыльной стороне ладони большим пальцем. Так же, как мама гладила её, когда она болела в детстве.

— Добро пожаловать, — тихо сказала герцогиня на своём языке. — Ты в безопасности.

И Дарья почему-то поняла каждое слово.

Она хотела ответить. Хотела спросить про Буся, про то, где она, про этот странный мир и про мальчика, который видел во сне. Хотела сказать спасибо. Хотела спросить, почему она понимает этот язык, которого никогда раньше не слышала.

Но тело оказалось слабее желания.

Глаза закрылись сами собой. Рука, которую держала Эльза, безвольно обмякла. Дыхание стало ровным и глубоким — не тем хриплым, больным дыханием последних дней, а настоящим, целительным сном, в котором организм восстанавливает то, что было сломано.

Эльза посидела ещё немного, поправила одеяло, коснулась пальцами лба Дарьи — жар не вернулся. Потом встала, подбросила дров в камин и бесшумно вышла из комнаты, притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Дарья спала. И в этом сне не было ни порталов, ни мальчиков с печальными глазами, ни летающих над горами розовых волос. Был только покой — тёмный, тёплый, похожий на материнскую утробу, из которой когда-то давно она вышла в мир.

В этот раз она не боролась. Она просто отдыхала.

Глава 9. Пробуждение

Первое, что она увидела, был потолок. Тёмное дерево, тяжёлые балки, между ними — побеленные доски. На потолке висела люстра из оленьих рогов с толстыми свечами — они не горели, но пахли воском и дымом. Дарья смотрела на эти балки несколько долгих секунд, пытаясь понять, где она. Память возвращалась медленно, неохотно, будто перебирала старые фотографии в промокшем альбоме.

Она лежала в большой кровати с балдахином из тёмного дерева и тяжёлой шерстяной ткани. Балдахин был задёрнут, создавая вокруг неё уютный полумрак — такой, какой бывает в детстве, когда мама разрешает поспать подольше. На окнах — плотные шторы, на полу — меха. В углу тлел камин, наполняя комнату теплом и запахом дыма. Рядом с кроватью на столике стояла кружка с отваром, кувшин с водой и свеча в высоком подсвечнике.

Дарья прислушалась к себе. Тело было слабым — таким слабым, каким она не помнила себя никогда. Даже после тяжёлой простуды или изнурительной командировки не было этого ощущения полной опустошённости. Каждое движение давалось с трудом. Она поняла, что лежит здесь давно — не один день и не два. Мышцы успели отвыкнуть от нагрузки, суставы ныли от неподвижности.

Она приподнялась на локтях и с удивлением обнаружила, что её волосы... стали длинными. Очень длинными. Розовая прядь упала на плечо и потянулась дальше, почти до пояса. Она потрогала их — мягкие, чистые, будто их только что вымыли. Пальцы утонули в шелковистой массе, и Дарья вдруг поняла, что никогда в жизни не носила таких длинных волос. В её мире она стриглась коротко — удобно, практично, не надо возиться по утрам. Кто-то заботился о ней всё это время. Кто-то расчёсывал её волосы, перевязывал царапины, менял повязки. Эта мысль была одновременно пугающей и трогательной.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы были целы, хотя она помнила, как они немели от холода, как превращались в белые, негнущиеся палки. Кто-то лечил их. Кто-то мазал мазями, бинтовал, растирал. На ладонях виднелись зажившие царапины — там, где она падала на камни. Её белый костюм исчез, вместо него на ней была длинная рубашка из грубого льна — мягкая и тёплая, пахнущая травами и чем-то неуловимо домашним. Рубашка была велика ей — рукава пришлось закатать несколько раз, а подол подоткнуть. Это была чужая одежда, и Дарья вдруг остро почувствовала, как далеко она от дома.

Она провела рукой по лицу. Кожа была чистой, без следов грязи и крови. Кто-то мыл её. Кто-то вытирал ей лицо, пока она была без сознания. Кто-то сидел рядом, возможно, целыми ночами. Горло сжалось от этой мысли. Она не знала этих людей. Они не знали её. Но они спасли ей жизнь.

— Буся, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, как у старой вороны. Горло саднило — то ли от долгого молчания, то ли от того, что во сне она кричала.

Никто не ответил.

Она оглядела комнату. Кота не было. Рюкзака-переноски не было. Ничего из того, что принесло её сюда, — только чужие вещи, чужой дом, чужой мир. Тишина стояла такая плотная, что можно было резать ножом. Только дрова потрескивали в камине да где-то далеко за стеной слышались приглушённые голоса.

— Буся... — повторила она громче, и в голосе прорезалась паника.

Она попыталась сесть прямо. Голова закружилась сразу — резко, обжигающе, будто кто-то включил центрифугу. Перед глазами поплыли тёмные круги, к горлу подступила тошнота. Дарья замерла, боясь пошевелиться, и через минуту кружение начало затихать. Всё это время она сжимала край одеяла побелевшими пальцами, боясь, что сознание снова ускользнёт.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина. Та самая, с мягкой улыбкой. Увидев, что Дарья сидит, она остановилась на пороге, и её лицо озарилось такой радостью, что у Дарьи защипало в глазах. Женщина была одета в тёмно-серое шерстяное платье, повязанное фартуком из грубой ткани. Её руки были в муке — видимо, она готовила хлеб, когда услышала, что больная очнулась.

— Дария, — сказала женщина, подходя к кровати. Она протянула руку и коснулась лба Дарьи — ладонь была сухой и тёплой, пахла тестом и чем-то сладким. — Жар ушёл. Хорошо.

Дарья заметила, что женщина назвала её не Дарьей, а Дарией. Может быть, так звучало её имя на этом языке? Или она просто не расслышала правильно в тот момент, когда Дарья падала в снег?

— Вы... — Дарья запнулась. Язык был ватным, губы пересохшими. Она облизнула их — солёный вкус, привкус чего-то травяного. Она хотела спросить, кто эта женщина, где она находится, где её кот, но слова путались, и вместо связной речи получались обрывки. — Я... где... кот... Буся...

Голос дрожал. Дарья ненавидела себя за эту дрожь — она всегда была сильной, всегда держала лицо, даже когда внутри всё рушилось. Но сейчас не могла ничего с собой поделать. Слишком много всего навалилось. Слишком долго она была одна в темноте.

Женщина нахмурилась, не понимая. Она что-то сказала — быстро, взволнованно — и позвала кого-то. Через минуту в комнату вошли двое: мужчина, которого Дарья видела мельком в бреду, и мальчик.

Дарья перевела взгляд на мужчину. Он был высок, даже очень высок — под два метра, с широкими плечами и суровым, изрезанным морщинами лицом. Его волосы, когда-то светлые, теперь были почти белыми, но глаза — тёмно-серые, почти чёрные — смотрели остро и внимательно. Он был одет в тёмный камзол, расшитый серебром, и высокие сапоги, начищенные до тусклого блеска. В нём чувствовалась военная выправка, привычка повелевать и ответственность, которая с годами превратилась во вторую натуру. От него исходила сила — не та, показная, которой пугают, а настоящая, спокойная, как у человека, который не раз смотрел смерти в глаза и не моргнул.

Он посмотрел на неё, и Дарья невольно напряглась. Но в его взгляде не было угрозы — только настороженность. И ещё что-то, похожее на усталость, как у человека, который долго нёс тяжёлый груз и не знает, когда сможет его опустить.

Потом Дарья перевела взгляд на мальчика. Он был полной противоположностью отцу — худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и взглядом слишком серьёзным для ребёнка. Ему можно было дать лет десять-одиннадцать, но в его осанке, в том, как он держал руки за спиной, чувствовалось что-то взрослое, почти стариковское. Его кожа была такой бледной, что на ней проступали голубые прожилки вен на висках. На нём был тёмно-синий сюрко, расшитый мелкими серебряными звёздами, и тонкая цепочка на шее с каким-то кулоном в виде волка или собаки — Дарья не разглядела точно, но металл тускло блеснул в свете камина.

Мальчик посмотрел на Дарью, и она узнала его. Это был тот самый голос из бреда. Тот, который сказал: «Ты светишься». Он смотрел на неё без страха, без любопытства — с каким-то странным узнаванием, будто ждал её появления всю свою короткую жизнь. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные — не отрывались от её лица, и под этим взглядом Дарье стало одновременно тепло и не по себе. Словно он видел в ней то, чего не видели другие. Словно он знал о ней что-то, чего не знала она сама.

— Здравствуйте, — сказала Дарья, и все трое переглянулись.

Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. Она прокашлялась, попробовала снова — вышло немногим лучше. Горло саднило, будто она наелась песка.