Мадам Шуа – Иная. Северный ветер. Чужая в Хельгруде (страница 5)

Волк не ответил.

Она шла дальше. Горы не приближались. Или приближались, но так медленно, что казались миражом. Снег начал идти с новой силой, и видимость упала почти до нуля. Дарья шла на ощупь, вытянув перед собой руки, и думала о том, что если она упадёт сейчас, то уже не встанет.

Она не упала. Она шла, пока не наткнулась на что-то твёрдое. Камень. Большой камень, за которым можно было укрыться от ветра. Она прижалась к нему спиной, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, рядом с ней лежала лепёшка. Пресная, чёрствая, но пахнущая хлебом. И деревянная фляга с водой.

Дарья посмотрела по сторонам. Никого. Только снег и ветер.

— Кто ты? — крикнула она в пустоту. — Кто мне помогает?

Тишина.

Она съела лепёшку, выпила воду и снова пошла.

Глава 7. Дым

На третий день она увидела дым.

Сначала она подумала, что у неё галлюцинации: тонкая серая нитка тянулась в небо из-за холма. Она уже столько раз принимала снежные вихри за фигуры, а ветер за голоса, что перестала себе верить. Вчера ей казалось, что она слышит Бусин мяук — жалобный, требовательный, совсем близко. Она обернулась, пробежала несколько метров в сторону, упала в сугроб и долго звала его, пока не охрипла. Это было всего лишь игрой истощённого разума.

Но дым был настоящим — она почувствовала его запах, горьковатый, живой, совсем не похожий на тот безликий холод, который окружал её последние два дня. От этого запаха что-то перевернулось в груди: не просто надежда, а почти уверенность, что она не умрёт здесь, в этом белом безмолвии. Она вспомнила, как в детстве мама топила печь в их доме в Краснодаре, когда отключали отопление. Такой же запах — дым, смешанный с морозом, — тогда казался ей самым уютным на свете. Сейчас он пах спасением.

Дарья побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Снег лепил в лицо, ноги проваливались в сугробы, но она бежала, потому что дым означал людей, а люди означали тепло, еду, спасение. Она не чувствовала боли в обмороженных пальцах, не замечала, как холодный ветер рвёт мокрую шубу. Внутри горел тот самый странный огонь, который заставлял людей ползти по пустыням и переплывать океаны — просто чтобы выжить.

«Только бы не опоздать, — стучало в висках. — Только бы они не ушли. Только бы это не был мираж».

Она знала, что миражи бывают не только в пустынях. В снегах тоже можно увидеть то, чего нет. Город, оазис, корабль — всё, что хочет нарисовать умирающий мозг. Но дым был слишком настоящим. И запах — слишком реальным.

За холмом оказалась долина, а в долине — дома. Дарья остановилась на вершине, пытаясь отдышаться, и просто смотрела. Ей хотелось плакать, но слёз не было — организм давно экономил каждую каплю воды.

Дома были небольшими, каменными, с соломенными крышами, покрытыми снегом. Дымоходы дымили ровно, спокойно, и в этом размеренном дыхании очагов было что-то такое древнее и правильное, что у Дарьи защипало в глазах. Она насчитала около двадцати строений, разбросанных по долине без видимого порядка. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. В центре стояло что-то вроде колодца, а рядом — большое дерево, голое, с раскидистыми ветвями, на котором висели лоскутки ткани. Белые, серые, синие — они трепетали на ветру, как флажки.

Между домами ходили люди. Обычные люди — в тёплой одежде, с вёдрами и корзинами, занятые своими делами. Кто-то нёс хворост, кто-то чинил забор, двое мужчин переговаривались у колодца. Женщина в сером платке вышла из одного дома, окликнула подростка, что-то сказала ему — тот кивнул и побежал куда-то в сторону, разбрызгивая снег.

Никакой техники. Никаких машин. Ни проводов, ни антенн, ни блестящих крыш. Всё выглядело так, будто она провалилась не в другой мир, а в прошлое — в Средневековье или ещё раньше. Но люди были настоящими. Живыми. Они дышали паром на морозе, их сапоги хрустели по снегу, их голоса — низкие, гортанные — звучали совсем рядом.

Дарья вдруг подумала: «А что, если они меня убьют? Что, если они никогда не видели чужаков и боятся? Что, если они примут меня за злого духа или ведьму?»

В её мире люди боялись незнакомцев. Боялись тех, кто выглядит иначе, говорит иначе, пахнет иначе. Она читала про племена, которые убивают чужаков на границе своих земель. Про народы, которые никогда не выходят из своих долин, потому что мир за горами кажется им проклятым.

Но выбора не было. Она могла остаться здесь и замёрзнуть. Или могла пойти к людям и рискнуть.

— Эй! — крикнула Дарья, и голос сорвался. Она прокашлялась, собрала остатки сил. — Помогите! Пожалуйста! Я не причиню вреда!

Она сделала ещё несколько шагов. Земля качнулась под ногами. Холод, голод и бессонница навалились разом, как тяжёлая волна после долгого затишья. В ушах зашумело — сначала тихо, потом всё громче, пока этот шум не превратился в сплошную стену звука, сквозь которую она с трудом различала собственное дыхание.

Она споткнулась о камень, упала лицом в снег и почувствовала, как сознание покидает её. Снег был мягким и почему-то тёплым — ей показалось, что она лежит на пуховой перине, а мама поправляет одеяло и шепчет: «Спи, дочка, завтра будет легче».

Она подумала: «Как странно. Снег не может быть тёплым. Значит, я умираю».

И почему-то эта мысль не испугала её. Было только жалко, что она не успела найти Буся. Не успела сказать маме, что любит её. Не успела сделать ту самую рекламу, которая должна была стать лучшей в её жизни.

В последний момент она увидела, как к ней бегут люди. Их было много — может быть, пять, может быть, десять. Она слышала их голоса, но слов разобрать не могла — они тонули в шуме в ушах, смешивались с ветром, таяли, как снежинки на ладони.

Кто-то перевернул её на спину. Чья-то рука — шершавая, сильная, пахнущая дымом и шерстью — прижалась к её лбу. Женщина в тёмном платке склонилась над ней, что-то быстро заговорила, и в её голосе Дарья уловила тревогу, но не испуг. Как будто эта женщина уже видела такое раньше. Как будто люди здесь падали с неба не в первый раз.

Другая рука — мягче, с длинными пальцами — нащупала пульс у неё на шее. Кто-то скинул с плеч тяжёлую шубу, кто-то накрыл её чем-то тёплым и колючим, пахнущим овчиной.

— Не спит, — сказала женщина в платке на языке, которого Дарья никогда не слышала. Но интонация была понятна без слов. — Жива. Горячая. Надо в дом.

— Откуда пришла? — спросил мужской голос.

— Не знаю. Потом спросим. Бери за ноги.

Дарью приподняли. Кто-то поддерживал голову. Её тошнило, но желудок был пуст, и судороги проходили беззвучно.

Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как каменные плиты. В щелочку она увидела небо — низкое, серое, и чьи-то лица, нависающие сверху. У одного мужчины была странная татуировка на щеке — три вертикальные полосы, уходящие в волосы. У женщины в платке — огромные глаза, тёмные, как угли, и в их глубине горело что-то, похожее на сострадание.

Они говорили на языке, которого она никогда не слышала. Гортанные, певучие звуки, которые нельзя было спутать ни с английским, ни с русским, ни с маори. Этот язык был древним — она почувствовала это кожей, костями, каждой клеткой своего измученного тела.

Но перед тем, как провалиться в темноту, ей показалось, что кто-то — может быть, та самая женщина, может быть, кто-то другой — произнёс одно слово, очень похожее на русское «жить». Или на «жива». Или на что-то ещё, что должно было означать: «Не умирай. Ты не первая. Ты не одна».

А потом была только тишина.

Тёплая, тягучая, полная забытья. Дарья провалилась в неё, как в глубокий сон без сновидений — первый нормальный сон за последние три дня.

Она не слышала, как её несли через всю деревню, как скрипел снег под ногами спасителей, как скрипнула дверь, пропуская их внутрь дома. Не чувствовала, как её положили на что-то мягкое, укрыли несколькими одеялами, как кто-то разул её и охнул, увидев чёрные пальцы. Не знала, что женщина в платке — ту самую, которую позже назовут целительницей — всю ночь просидела рядом, меняя примочки, вливая в рот тёплый отвар и шепча слова, которые в этом мире считались древнее любого портала.

Дарья спала. И впервые за долгое время ей ничего не снилось. Ни снег, ни волки, ни замерзающий Буся. Только тепло. Только темнота. Только странное, необъяснимое чувство, что она наконец-то там, где нужно.

Глава 8. Бред

Сознание возвращалось кусками, как обрывки старой плёнки, которые кто-то склеил в неправильном порядке.

Вот она лежит на чём-то мягком. Не снег. Не камень. Что-то тёплое, пушистое — меха. Много мехов. Они пахнут зверем и дымом, и этот запах почему-то успокаивает. Где-то совсем рядом потрескивает огонь — ровно, мирно, как в детстве, когда они с мамой ездили к бабушке в деревню и топили печь по-чёрному. Дарья хочет повернуться на звук, но тело не слушается. Оно тяжёлое, чужое, будто налитое свинцом.

Вот её куда-то несут. Много рук — сильных, грубых, но осторожных. Голоса над ней — громкие, испуганные, но она не понимает ни слова. Язык незнакомый, гортанный, с мягкими переливами, похожий на скрип снега под ногами и на шелест ветра в горах. Она пытается открыть глаза, но веки неподъёмные. Она пытается сказать: «Я жива, не бойтесь», — но из горла вырывается только слабый стон.