М. Вербена – Кровь - не вода, кости - не камень (страница 3)

— Три стейка. С кровью, — бросил я официантке. — Самой слабой прожарки.

Пока мы ждали, я впился взглядом в её лицо, жадно изучая каждую деталь. На вид ей было лет двадцать. Лицо оказалось усыпано крошечными родинками, словно брызгами созвездий: на правой щеке четыре из них выстроились в идеальный ряд. Нос «картошкой» вовсе не портил вид, а добавлял той самой детской искренности, которая так диссонировала с её ледяным спокойствием. Под ним — пухлые, капризные губы и точёный подбородок. Шея длинная, лебединая, с острыми, болезненно-красивыми ключицами... Всё это обрамляли русые волны волос.

Я старался впечатать в память каждую мелочь. Мелочь! Черт, я ведь даже имени её не знаю.

— Меня зовут Мирон, а тебя? — я задал вопрос, не отводя глаз, чувствуя, как внутри натягивается струна.

— Мирон, я благодарна за помощь, — она уставилась в стол, нервно перебирая тонкими пальцами. — Но я не думаю, что нам стоит сближаться.

На долю секунды я замер. Ответ ударил под дых сильнее, чем кулак в подворотне. Она боится? Не доверяет? Видит во мне угрозу?

— Понимаю, — я подался вперед, сокращая дистанцию. — Но всё же я настаиваю. Видишь ли, у меня на это свои причины. Возможно, то, что я скажу сейчас, будет звучать дико — как бред маньяка или сталкера, — её глаза округлились, в них застыло недопонимание, смешанное с тревогой. — Но я сыграю ва-банк. Я не отпущу тебя. Я буду всегда рядом и всегда на твоей стороне. Даже если ты не захочешь меня видеть — я стану твоей тенью. Буду следовать за тобой, ловить тебя, когда ты будешь падать, и выгрызать глотки тем, кто посмеет тебя тронуть. Я положу этот чертов мир к твоим ногам. Каждое твоё желание для меня — закон.

Я замолчал, чувствуя, как от этого признания по телу пошел жар.

— Не спрашивай «почему», — добавил я тише. — Как сам до конца разберусь — расскажу. Если есть вопросы — задавай, у меня от тебя не будет секретов.

Я с надеждой смотрел на неё. На её лице отражалась целая буря противоречий — она явно вела тяжелый спор с самой собой. В этот момент принесли наш заказ: её прозрачный чай и мои истекающие красным соком стейки. Но запах сырого мяса, который обычно сводил меня с ума, сейчас не значил ровным счетом ничего. Всё решалось здесь, в её зеленых глазах.

— Я... — девушка замолчала, собираясь с силами. Она глубоко вздохнула, и я увидел, как на её шее дрогнула жилка. — А знаешь, всё не важно! Меня зовут Аделисия. И я знаю, кто ты, Мирон. Но пойми меня правильно: мой путь непрост и безжалостен. К тому же я обзавелась врагами, которые не упустят возможности отомстить. Ты кажешься мне хорошим, добрым, со светлыми намерениями... Подумай хорошо. Я не хочу втягивать тебя в свой личный ад.

— Я уже принял решение, — я мягко, но уверенно накрыл её ладонь своей.

В ту же секунду кисть пробило мощным электрическим разрядом. Это не была боль — это был чистый импульс, который мгновенно разогнался по нервным окончаниям, оставляя за собой пульсирующее тепло. Сердце сорвалось на галоп, в голове просветлело так резко, будто в темной комнате выбили окна и впустили полуденное солнце.

Я чувствовал, как под моими пальцами её кожа становится горячей. Мы встретились взглядами: зрачки Аделисии расширились, почти полностью поглотив радужку. Она была потрясена не меньше моего. Значит, эта вспышка — не плод моей фантазии.

«Почему?» — этот вопрос колотился в висках. Я лихорадочно перебирал варианты, и верным казался только один: она — моя кровь. Моя сестра. Но запах... её аромат по-прежнему оставался цветочным лугом, в нем не было ни капли звериной тяжести оборотня.

— Ты сказала, что знаешь, кто я. Но как? — я не расцеплял рук, чувствуя, как это тепло связывает нас крепче любых цепей.

Я ждал ответа, который мог бы всё изменить. Иван когда-то в пьяном бреду рассказывал про связь истинных — предначертанную судьбой любовь, от которой сносит крышу и просыпаются первобытные инстинкты обладания. «Моя женщина», — рычит тогда зверь. Но сейчас всё было иначе. Это не было желанием самца. Это было нечто более древнее, глубокое и спокойное. Чувство, что я наконец-то нашел ту самую потерянную часть себя.

Аделисия не была моей истинной. В этом я был уверен так же четко, как в том, что завтра взойдет солнце. Но она была чем-то гораздо большим.

Аделисия

Мирон смотрел на меня глазами, полными такой невыносимой надежды, что мне стало больно. Моё сердце буквально орало: «Доверься!», но рассудок, закаленный годами предательств, выставлял шипы. Я привыкла уходить первой. Оставлять, забывать, стирать лица из памяти. Это был мой механизм выживания после того, как приемная семья показала мне истинную цену «любви».

Бездетная пара удочерила меня в семь лет. Три года я верила, что спасена, пока у них не родился «свой». Я помню тот день, когда мать впервые посмотрела на меня с брезгливостью, словно на пятно на ковре. В десять лет меня, как ненужный ветошь, швырнули в приют.

Там я узнала, что такое настоящая травля. Другие дети, выросшие в голоде и злобе, не прощали мне запаха домашней еды, который еще не выветрился из моих волос. Воспитатели не просто закрывали глаза — они получали удовольствие, глядя, как меня ломают.

А потом был Альберт. Единственный, кто протянул руку. Единственный, кому я позволила себя коснуться.

Той ночью он заманил меня в дальнюю комнату в подвале. Когда дверь за ним закрылась на засов, и из теней вышли еще четверо, я поняла — защиты больше нет. Альберт, который еще вчера гладил меня по голове, теперь смотрел с животным оскалом.

Они накинулись на меня скопом. Я чувствовала, как грубые, грязные пальцы впиваются в плечи, оставляя багровые подтеки. Треск моей одежды в тишине подвала звучал как выстрел. Я вырывалась, пока кожа на запястьях не превратилась в кровавое месиво от их хватки. Один из них ударил меня наотмашь — я почувствовала, как лопнула губа и соленый вкус меди залил рот.

Меня прижали к холодному полу. Мокрая пыль лезла в нос, а сверху навалились тяжелые, потные тела. Когда Альберт начал стаскивать с меня последние клочки одежды, а его подельники смеялись, удерживая мои ноги так, что суставы выли от боли, мир вокруг начал меркнуть. Я чувствовала их дыхание на своей коже — запах дешевого табака и гнили. Каждое их прикосновение обжигало, как клеймо.

Я поняла: это конец. Сейчас меня уничтожат, растопчут, выжгут изнутри.

В этот момент, когда чья-то лапа сомкнулась на моем горле, перекрывая кислород, внутри меня что-то взорвалось. Это была не я — это была первобытная ярость самой Смерти.

Я завопила. Это был не крик ребенка, а ультразвуковой удар. Воздух в комнате сжался в плотный, твердый монолит и рванул во все стороны. Я услышала страшный, влажный хруст — это ребра тех, кто был сверху, ломались под давлением. Их отбросило, как тряпичные куклы. Тела парней с глухим стуком впечатались в бетонные стены, а затем сползли вниз бесформенными кучами.

Я лежала посреди этой тишины, голая, в синяках и крови, задыхаясь от собственного могущества. В ту ночь я ушла, поклявшись: больше ни одно живое существо не коснется меня без моего разрешения.

Мирон покорно ожидал ответа. Его большая, теплая ладонь надежно накрывала мою, а большой палец медленно, почти невесомо поглаживал кожу на моей кисти. Это простое движение выбивало почву у меня из-под ног. Я смотрела на его руку — сильную, с четко прорисованными венами и мозолями от тяжелой работы, — и не чувствовала угрозы. Впервые в жизни чья-то сила не подавляла меня, а словно выстраивала вокруг невидимый защитный кокон.

Я подняла взгляд на Мирона. Его глаза, глубокого зеленого цвета, сейчас казались мягкими, как лесной мох после дождя. В них не было жадного блеска или желания подчинить — только бесконечное, терпеливое ожидание и какая-то древняя, узнаваемая нежность.

От этого поглаживания по телу разливалось странное оцепенение, но не то, ледяное, из подвала, а уютное и сонное. Мой бешеный пульс, который еще секунду назад колотил в висках от воспоминаний, начал замедляться, подстраиваясь под его ритм. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня, под слоями брони и льда, что-то дрогнуло.

Его пальцы двигались ритмично: вверх-вниз по косточкам пальцев, едва касаясь, но оставляя за собой дорожки живого тепла. Это было так просто и так… ласково. В этом жесте было больше обещаний, чем во всех его словах о «мире у ног». Он не просто держал меня за руку — он словно заново учил меня тому, что прикосновение может не причинять боль.

Я глубоко вздохнула, впитывая этот момент. Зверь внутри него молчал, давая мне возможность самой сделать шаг навстречу. И я сделала его.

— Видишь ли, я вроде как ведьма, — я произнесла это почти шепотом, но слово «ведьма» ударило по столу громче, чем тяжелая кружка. — И я могу чувствовать подобных тебе. Вы для меня — не просто люди, вы источники энергии. У кого-то она едва тлеет, как забытый уголек, у других — гудит, словно оголенный провод. Твоя сила, Мирон… она невероятная. Она заполняет это пространство, вытесняя запах гнили и дешевого курева.

Я замолчала, ловя его взгляд, и продолжила, чувствуя, как внутри снова оживает холод воспоминаний:

— Те парни в подворотне тоже были оборотнями. Но так, шелуха, обычные беты. Они — гончие псы из стаи Пожирателя. Это Альфа, который оправдывает своё имя каждой каплей пролитой крови. Для них убийство — не защита и не охота, это чистый дофамин, радость от хруста чужих костей. Гнались они за мной из-за этого.