М. Вербена – Кровь - не вода, кости - не камень (страница 1)
М. Вербена
Кровь - не вода, кости - не камень
⚔️ ——— Глава 1 ——— ⚔️
Мирон
Мой взгляд цеплялся за малейшее движение в тенях, как прицел снайпера. Сладкая горечь гнилого яблока — привкус начинающегося распада — осела на языке, вызывая невольный спазм в горле. Под ногами шелестела сухая, мертвая трава, а тяжелый шаг моих 45-х сапог по выщербленному асфальту гулким эхом разлетался по аллее. Каждый шаг отдавался в позвоночнике.
Из темноты вылетел цепной пёс. Его рык захлебнулся, когда я остановился. Я не шевельнулся, лишь выдавил из себя низкий, утробный звук — вибрацию, идущую из самых легких. Это было предупреждение зверя, который стоит выше в пищевой цепочке. Дворовый охранник тут же сжался, попятился, подметая хвостом пыль. Путь был свободен.
Живот скрутило голодным спазмом — желудок сжался в тугой кулак, напоминая, что я здесь не только ради прохлады. Днем в город лучше не соваться: смрад человеческого муравейника забивает ноздри. Кислый пот, перебитый дешевым парфюмом, оседает на слизистой так, что сводит челюсть. Слух превращается в проклятие: визг тормозов и мерный рокот двигателей бьют по перепонкам, словно молот по наковальне. А неон... неон просто выжигает сетчатку, впиваясь в зрачки ядовитыми вспышками. Только сейчас, в колючей ночной тишине, я наконец-то могу просто быть собой.
Тишина мягким коконом обернулась вокруг меня, вытесняя вонь города и позволяя сознанию соскользнуть в мою личную утопию. Туда, где было ласково.
Там кухню заливал густой, как липовый мед, солнечный свет. В воздухе танцевали пылинки, а нос щекотала не гарь, а сдобный аромат маминого пирога. Я почти чувствовал кожей исходящее от него живое тепло. Отец сидел рядом; его пальцы, изъеденные въевшимся машинным маслом, осторожно чертили на обрывке бумаги схему мотора. Я слышал скрип карандаша и его низкий голос, объясняющий, как холодный металл обретает силу. А из коридора доносился дробный стук босых пяток — сестренка снова кружилась в новом платье, шурша подолом. Она подбежала ко мне, ткнулась холодным носом в плечо, и я почувствовал запах её волос — детского мыла и солнца.
Челюсти сомкнулись с противным костяным скрежетом. Мечта рассыпалась. На месте воспоминаний о матери зияла черная дыра, выжженное поле. Лишь одна фраза билась в голове раненым зверем, пронзая виски пульсирующей болью: «Береги сестру».
А потом пришел холод. Тот самый, из детства. Я снова почувствовал под щекой зернистый, мокрый асфальт, который высасывал остатки жизни из маленького тела. Ссадины на коленях превратились в сплошную пульсирующую корку, под которой дергалась кровь.
Из темноты вынырнул голос — хриплый, надтреснутый. Я не видел лица, только чувствовал, как меня подхватили сильные руки. Очнулся в храме. Стерильный, едкий запах спирта смешивался с тяжелым, удушливым духом воска. Когда сестры прикасались к моим ранам, тело судорожно выгибалось. Я слышал, как ворсинки ваты цепляются за края лопнувших сосудов, и этот мелкий, липкий хруст в ушах был страшнее самой боли.
Дни слились в бесконечный серый поток. Сначала — борьба за каждый вдох, когда легкие разворачивались с трудом, словно склеенные. Потом — детский дом. Место, которое пахло казенной хлоркой и застарелым, въевшимся в матрасы страхом. Бетонные стены вытравливали из меня всё живое. «Травма мозга, малец, ты всё выдумал», — воспитатели скалились, глядя на мои синяки. За настойчивость я платил костями. Но каждая минута в карцере лишь закаляла мой внутренний стержень.
К одиннадцати годам я перестал быть жертвой. Я чувствовал, как кости становятся тяжелыми, как свинец, а мышечные волокна уплотняются, готовясь к прыжку. В один из вечеров я просто ушел. Сменил смрад приюта на терпкий запах дорожной пыли и бензина.
Первая работа едва не раздробила мои суставы. Я разгружал фуры до тех пор, пока пальцы не теряли чувствительность, а соленый пот не начинал разъедать роговицу глаз. Грязная мешковина впивалась в плечи, оставляя багровые подтеки, но эта боль была честной, физической. Она заглушала ту черную дыру внутри.
Я шел по следу, которого не было. Переезды в душных тамбурах, где воняло табаком и безнадегой. Ночевки на вокзалах, вечный холод в промокших кроссовках. Город за городом. Лицо за лицом. Я превратился в охотника, который ловит запахи прошлого в толпе, надеясь однажды почувствовать тот самый — запах солнца и детского мыла.
Впрочем, я не всегда был куском угрюмого гранита. Не забывая и о веселье — в этом я чертовски хорош. Умею найти развлечение даже в самых скучных местах: будь то драка в привокзальном баре или азартный бег по крышам наперегонки с собственной тенью. Но ничто не вечно.
К восемнадцати годам моя привычная жизнь перевернулась с ног на голову, с хрустом вывернув суставы. В тот день я только приехал в новый город. Еще не успел бросить сумку на обшарпанный пол съемной конуры, как дикое, животное желание оказаться в лесу лишило покоя. Меня всегда тянуло к зелени, но тут… казалось, я захлебнусь и умру, если не вобью пальцы в сырой мох и не почувствую кожей шершавую кору деревьев.
Моё появление в чаще освещала полная луна — холодный, равнодушный прожектор. И тогда пришла Боль.
Она возникла из ниоткуда, резкая, как удар током. Но в какой-то момент сознание просто не выдержало. Я почувствовал, как я — тот Мирон, который разгружал фуры и искал сестру — медленно отплываю в сторону. Я словно повис под кронами деревьев, наблюдая за собой со стороны.
Сверху всё казалось сюрреалистичным кино. Я видел, как тело парня на поляне изламывается в неестественных углах. Слышал сухой, костяной треск ломающихся веток — нет, это ломались его ребра, перестраиваясь в грудную клетку хищника. Плоть лопалась, обнажая пунцовые мышцы, но я больше не кричал. Тот, кто кричал, остался там, внизу, в эпицентре кровавого шторма.
В какой-то момент зрачки этого существа на поляне расширились, заливая радужку чернильной темнотой. И тогда я почувствовал Его.
Это не было вторжением врага. Это было так, словно в темной комнате, где я жил всю жизнь, внезапно открыли вторую дверь. Зверь не был монстром из страшилок — он был древней, честной силой, жаждущей бега и крови. В его сознании не было лжи, только инстинкт. В ту секунду, когда наши взгляды — мой, со стороны, и его, изнутри — встретились, пришло странное, ледяное примирение. Мы перестали бороться. Я позволил ему занять место водителя, а сам скользнул в мягкую, забытую полудрему.
Остались лишь вспышки. Помню, как под когтями взрывалась влажная земля. Помню, как ветер свистел в ушах, а запахи леса стали яркими, как неоновые вывески. Я бежал, и это был первый раз в жизни, когда я чувствовал себя по-настоящему свободным. Это был не бег, а полет над мхом.
Проснулся я с чудовищной головной болью. Голый, грязный, покрытый коркой засохшей звериной крови. Пульсация в черепной коробке была такой силы, что каждый удар сердца отдавался в глазах вспышками багрового света. Это было моё первое обращение, врезавшееся в память на скорости 310 км/ч, но где-то на самом дне сознания всё еще теплилось то чувство — восторг дикого, бесконечного бега под луной.
К моему великому счастью, к следующему полнолунию я успел подготовиться. Помог случай, пропахший дешевым виски и застарелым перегаром.
Мой сосед по съемной конуре, Иван, возник на пороге на следующий день после моего «дебюта» в лесу. Он был классическим неудачником: вечно пьяный, с опухшим лицом и трясущимися руками, он просаживал последние копейки в подпольных игорных клубах. Но стоило ему подойти ближе, как я загривком почувствовал: этот алкаш видит меня насквозь. Иван принюхался — его ноздри хищно дернулись, ловя шлейф озона и дикого зверя, который еще не выветрился из моих пор.
— Добро пожаловать в стаю, малец, — прохрипел он, сплевывая на пол. — От тебя несет первым гоном за версту.
Иван стал моим наводчиком в этом новом, вывернутом мире. В редкие часы трезвости он учил меня подавлять рык, когда внутри всё клокотало от ярости. Он рассказывал о ведьмах, чья магия пахнет грозой, и о демонах, скрытых в толпе. Но чаще он просто пил, пытаясь залить алкоголем того зверя, с которым так и не смог до конца договориться.
Наши пути разошлись в грязной подворотне за игорным притоном. Иван снова проигрался, но в этот раз «коллекторы» оказались из нашего племени. Когда я нашел его, он лежал в луже собственной крови, перемешанной с рвотой. Трое оборотней-отморозков, хохоча, кромсали его еще живое тело, как мясники — старую шавку.
Я замер. Мой первый импульс был — человеческий: страх. Я не хотел убивать. Внутри всё протестовало против этого последнего шага во тьму. Руки дрожали, а в голове билась мысль: «Если я это сделаю, я никогда не стану прежним».
Но тут один из них, с окровавленной пастью, посмотрел на меня и сплюнул кусок мяса, который когда-то был плечом Ивана.
Этот звук — влажный шлепок плоти об асфальт — оборвал мою человечность.
Первый убийство было самым тяжелым. Я схватил его за гортань, чувствуя, как под пальцами пульсирует сонная артерия. Я медлил доли секунды, глядя в его расширенные от ужаса зрачки. А потом… просто сжал. Хруст кадыка отозвался в моих ушах громом. Тело обмякло, и в этот момент внутри меня что-то окончательно лопнуло. Тот барьер, что держал Зверя на привязи, рассыпался в труху.