М. Джеймс – Порочный грешник (страница 30)

— Счастливицами, — безапелляционно повторяю я.

— Мистер Дженовезе позаботился о лучшем дородовом уходе, самом лучшем питании и безопасной среде для вас и вашего ребёнка. Могло быть и хуже. — Она делает паузу. — Я видела и похуже. Немного благодарности вам не помешает.

Мне хочется накричать на неё, трясти её, пока она не поймёт, что говорит. Вместо этого я просто киваю и смотрю, как она собирает вещи.

— Я отправлю свой отчёт мистеру Дженовезе, — говорит она, направляясь к двери. — Увидимся через месяц.

Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, и я слышу, как защёлкивается замок. Я сижу на краю кровати, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо с тех пор, как начался этот кошмар.

Даже врач, тот, кто должен помогать людям, «не причинять вреда», работает на него. Сколько людей в этом городе получают зарплату от Цезаря? Сколько потенциальных источников помощи уже куплены и оплачены?

Я всё ещё сижу там, чувствуя оцепенение и поражение, когда примерно через час возвращается Цезарь. Он несёт контейнер с едой на вынос и две бутылки воды, которые ставит на комод. В другой руке у него два больших пакета из магазина, на которые я смотрю с отвращением. Мне не нужно больше одежды, он уже купил мне столько, что я не смогу всё это носить. Но, полагаю, для него излишества — это нормальный образ жизни.

— Я принёс тебе сэндвич и картошку фри из бистро неподалёку, — говорит он, закрывая за собой дверь. — У них отличная еда. Как прошла встреча?

— Хорошо, — сухо отвечаю я, не глядя на него. Я не собираюсь делиться подробностями, которые его не касаются. Мне неинтересно обсуждать это с ним.

— Доктор Эркли сказала, что всё выглядит нормально. — Он явно чему-то рад, и мне хочется чем-нибудь в него запустить.

— Она тебе всё рассказала, да? — Спрашиваю я ровным тоном, не в силах выдавить из себя хоть какие-то эмоции. — Хотя это должно быть конфиденциально.

— Конфиденциальность между врачом и пациентом — это роскошь, — спокойно говорит он, и этот звук начинает меня раздражать. — Когда дело касается моего ребёнка, секретов нет.

Я смеюсь, издавая резкий фыркающий звук.

— Правда выходит наружу. Ты так старался называть ребёнка нашим, но ты оговорился, Цезарь. Ты сказал «твой ребёнок».

Он поджимает губы, и я вижу вспышку раздражения в его взгляде.

— Конечно, он наш. Но я несу ответственность за его защиту.

— От чего? — Я качаю головой. — От основных прав человека?

Вместо ответа он указывает на пакеты с покупками.

— Я кое-что тебе принёс.

— Мне от тебя ничего не нужно. — Я отвожу взгляд и слышу его вздох.

— Тебе это пригодится. Я приглашаю тебя сегодня на ужин.

Это привлекает моё внимание. Я резко поворачиваюсь к нему.

— На ужин? То есть за пределами этого здания?

— Да, — Цезарь смотрит на меня, явно размышляя, не совершил ли он ошибку. — Мы выйдем из пентхауса на несколько часов.

В моей груди борются надежда и подозрение. С одной стороны, выйти из этой комнаты, вдохнуть свежий воздух, увидеть других людей — это похоже на рай. Я никогда не была душой компании, но неделя, проведённая в этой комнате, где не с кем было поговорить, кроме Цезаря, его прихвостня Марко, а теперь ещё и бесполезного доктора, заставила меня немного помешаться и захотеть общения с людьми.

С другой стороны, мы говорим о Цезаре. Он ничего не делает без задней мысли.

— Почему? — Подозрительно спрашиваю я, прищурившись.

— Потому что ты сказала, что хочешь подышать свежим воздухом, — спокойно отвечает Цезарь. — И я хочу показать тебе, что дам тебе всё, что ты попросишь, Бриджит, если это в моих силах. Я также хочу показать тебе, какой могла бы быть наша совместная жизнь. Жизнь, которой ты будешь жить со мной.

Мы. Как будто в этом есть какое-то «мы».

Я киваю, потому что даже прогулка под присмотром лучше, чем ещё одна ночь взаперти в этой комнате. Даже несколько часов в компании Цезаря лучше, чем это... и, может быть, я придумаю, как сбежать. Мы будем на людях. В ресторане. Наверняка... наверняка у меня будет возможность, если я буду искать её.

— Хорошо, — говорит он с довольным видом. — Всё, что тебе нужно, в пакетах. Я забронировал столик на восемь. — Он смотрит на пакеты с едой, а потом на меня. — Пожалуйста, поешь, Бриджит, — говорит он наконец и выходит, закрыв за собой дверь.

Я голодна, хочу я в этом признаваться или нет. Я пока не трогаю пакеты и рассматриваю сэндвич, который он принёс. Он восхитительно пахнет: все ингредиенты сэндвича на толстом хлебе из закваски, с хрустящей картошкой фри и чесночным айоли, в который можно макать. Как бы мне ни хотелось, чтобы он не думал, будто мне нравится то, что он мне принёс, я всё равно ем, не в силах остановиться. Мне было трудно соблюдать голодовку. Во-первых, я не хочу навредить ребёнку и знаю, что мне нужна питательная пища.

Во-вторых, как бы мне ни было неприятно это признавать, я никогда в жизни не ела ничего подобного тому, что приносит мне Цезарь. Это невероятно вкусно, и если я когда-нибудь выберусь отсюда, то вернусь к дешёвым спагетти и бургерам из говяжьего фарша, купленного по акции.

Доев и выпив бутылку воды, я иду мыть руки и возвращаюсь, чтобы изучить пакеты с покупками. В них я нахожу поразительное количество, ну... всего, что мне может понадобиться для роскошного вечера, как и сказал Цезарь.

Внутри одной из больших сумок есть сумка поменьше, в которой, как я выяснила, есть всё необходимое для макияжа: тональный крем, консилер, тени для век, тушь и подводка для глаз, помада. Мне трудно поверить, что Цезарь сам всё это выбрал, скорее всего, он просто показал мою фотографию продавцу и попросил подобрать то, что, по её мнению, мне подойдёт. Но кто бы это ни сделал, он отлично справился. Обычно я не пользуюсь косметикой, но то, что лежит в сумке, похоже на то, что я выбирала в те редкие случаи, когда пользовалась: нейтральные тона и матовое покрытие.

Я достаю вторую, более объёмную сумку и откидываю папиросную бумагу, ощущая, как шёлк скользит по моим пальцам. У меня чуть не отвисает челюсть, когда я достаю платье.

Оно великолепное, из нежного кремового шёлка с цветочным узором в акварельном стиле, который выглядит так, будто цветы нарисованы. Бретели тонкие и хрупкие, вырез драпируется, а с одной стороны есть разрез, который, как мне кажется, будет очень высоким. Я долго смотрю на него, ненавидя себя за то, как сильно оно мне нравится. У меня никогда не было ничего настолько прекрасного. Это произведение искусства из ткани, и я почти боюсь его надевать.

Положив платье на кровать, я перехожу к следующей сумке. Я нахожу в коробке туфли… от Dior — пару нюдовых балеток с бледно-розовым жемчугом на мысках, образующим изящный цветочный узор. Я на мгновение задерживаю туфли в руках, стараясь не радоваться тому, что Цезарь не ожидал, что я буду носить каблуки. Что он, по крайней мере, уделил мне достаточно внимания, чтобы понять, что я не умею ходить на каблуках, даже если от этого зависит моя жизнь.

Я осторожно ставлю туфли на место и заканчиваю рыться в сумках. Я нахожу пару серёжек — фиалки из синей эмали с жемчужиной в центре и золотой окантовкой, и подходящее к ним коктейльное кольцо. Всё это прекрасно, всё это я никогда не представляла на себе, но хочу надеть, несмотря ни на что. Я откладываю украшения, ненавидя тот трепет волнения, который пробегает по моей спине при мысли о том, чтобы их надеть.

Я не девочка-припевочка. Я всю жизнь носила джинсовые шорты и комбинезон механика… но, глядя на роскошную одежду, обувь и украшения, разбросанные по моей кровати, я не могу не задаваться вопросом, как я буду выглядеть во всём этом.

Я также не могу представить, сколько всё это стоит. Для меня это, наверное, целое состояние, но для Цезаря, скорее всего, сущие пустяки. Пропасть между нами кажется ещё шире, когда я снова провожу пальцами по шёлковому платью.

Мне всё это безразлично, говорю я себе, но не могу отрицать, что мне любопытно. У меня никогда не было ничего настолько красивого, я никогда не носила одежду, которую не купила бы на распродаже или в комиссионном магазине. Каково это — надеть что-то, что стоит больше, чем арендная плата большинства людей?

Я скоро узнаю. В половине седьмого я принимаю душ, затем сушу волосы феном и трачу огромное количество времени на то, чтобы нанести макияж, нанося его лёгкими движениями, пока не почувствую, что всё получилось как надо. Я нахожу стринги телесного цвета в нижнем белье, которое Цезарь купил мне вскоре после того, как я приехала сюда, я всё ещё чувствую себя неуютно, зная, что он это сделал, и выхожу без лифчика, потому что я ни за что не смогла бы надеть его под шёлковое платье.

Когда я надеваю платье через голову, оно струится по мне, как вода, идеально облегая фигуру. Оно сидит на мне так, словно было сшито специально для меня, и, глядя на своё отражение в зеркале, я не могу поверить, что девушка, смотрящая на меня, — это я.

Я уже много лет не надевала платье. Я никогда не носила ничего подобного. Я красивая, думаю я, глядя на своё отражение. Я выгляжу… дорого. Изысканно. С утончённым вкусом.

Я выгляжу так, будто мне здесь самое место, и от этой мысли у меня по спине бегут мурашки.

Туфли на удивление удобные. Я надеваю их, украшения и ещё раз проверяю причёску, прежде чем слышу, как поворачивается ключ.