М. Джеймс – Порочный грешник (страница 13)

По мере приближения к её мастерской начинают появляться ориентиры. Старая заправка, которая уже много лет закрыта. Придорожная закусочная с мерцающей неоновой вывеской. Продуктовый магазин, мотель, общественный бассейн. Я почти не замечал всего этого, когда приезжал сюда в первый раз, но теперь я вижу всё это как указатели на пути к тому, чего я хочу больше всего.

Мои руки дрожат, когда я сжимаю руль. Это безумие. Я веду себя как подросток, впервые влюбившийся в девушку, а не как взрослый мужчина, делающий рациональное деловое предложение. Но я ничего не могу с собой поделать. Удовольствие, которое я испытывал рядом с ней, было ни с чем не сравнимым. То, что она заставляла меня чувствовать, было похоже на наркотик, и мне нужна ещё одна доза.

Я снижаю скорость, подъезжая к её улице, и моё сердце бешено колотится в груди. В поле зрения появляется мастерская — знакомое здание на фоне усыпанного звёздами неба. В гараже горит свет, значит, она дома. Наверное, возится с тем «Корветом», который я видел. В какой-то момент, когда я достаточно её трахну, чтобы захотеть поговорить, мне придётся спросить её об этом.

Я заезжаю на гравийную парковку и паркуюсь, вместо того чтобы заехать в гараж. Какое-то время я просто сижу, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Вот оно. Это мой шанс получить всё, чего я хочу: долг и желание, обязательства и страсть, жизнь, за которой я вернулся, и женщину, с которой я чувствую себя по-настоящему живым.

Всё, что мне нужно сделать, это подойти к её двери и попросить об этом.

Я делаю глубокий вдох, проверяю свой внешний вид в зеркале заднего вида и выхожу из машины. Ночной воздух тёплый и влажный, он наполнен стрекотом цикад и отдалённым шумом океана. Мои шаги хрустят по гравию, пока я иду к гаражу, к женщине, которая последние три недели преследует меня во снах и наяву.

Кажется, она создана для меня.

Всё, что мне нужно… это чтобы она сказала «да».

ГЛАВА 7

БРИДЖЕТ

— Ты какая-то странная, — объявляет Дженни со своего места за моей кухонной стойкой, наблюдая, как я помешиваю спагетти в кастрюле с большим вниманием, чем того заслуживают макароны. — Даже более странная, чем обычно.

— Я не веду себя странно, — вру я, не отрываясь от плиты. — Я просто... сосредотачиваюсь.

— На макаронах? Бридж, это буквально самая простая вещь на свете. Кладёшь макароны, ждёшь, доводишь до кипения. Тебе не нужно пялиться на них так, словно ты пытаешься разгадать тайны Вселенной.

Я, наконец, поднимаю на неё взгляд и заставляю себя улыбнуться.

— Может быть, я просто пытаюсь убедиться, что всё идеально. В конце концов, ты моя гостья.

— С каких это пор ты стала заботиться о том, чтобы быть идеальной хозяйкой? Я помогала тебе заботиться о твоём отце, помнишь? Я видела тебя и в худшие моменты. — Она спрыгивает со стойки и подходит ко мне, её тёмные глаза изучают моё лицо с той проницательностью, которая приходит с пятнадцатилетней дружбой. — Серьёзно, что происходит? Ты весь день не в себе.

Я прикусываю губу. Она права, и я это знаю. Но я не хочу об этом говорить.

— Я в порядке, — настаиваю я, поворачиваясь обратно к плите. — Просто устала. На работе полный бардак.

Это не совсем ложь. На работе полный бардак, но не в том смысле, в котором она думает. Я отвлекаюсь, не могу сосредоточиться, совершаю глупые ошибки, которых никогда не допускала. Вчера я пять минут искала гаечный ключ, который всё это время был у меня в руке. А за день до этого я забыла подтянуть гайки на «Хонде» миссис Петерсон и чуть не отправила её кататься по улице на трёх колёсах.

Такие ошибки я не совершаю. Такие ошибки я не могу себе позволить, если хочу сохранить мастерскую моего отца. А ремонт автомобилей — это большая ответственность. Я бы не смогла жить в ладу с собой, если бы совершила ошибку, которая причинила кому-то вред.

Я должна взять себя в руки. Но я ни на чём не могу сосредоточиться. Мои мысли постоянно блуждают там, где им не место, в мыслях, о которых я не хочу думать, в предположениях, от которых у меня сводит желудок от тревоги.

— Чушь собачья, — прямо говорит Дженни, скрещивая руки на груди. — Я знаю тебя с двенадцати лет, Бриджит Льюис. Я вижу, когда ты лжёшь.

— Я не…

— Да. Ты всю неделю была рассеянной. Ты едва притронулся к своему обеду, когда я заходила во вторник. Ты отменила наш вечер кино в пятницу под каким-то неубедительным предлогом, что обожгла руку, что, как я вижу, неправда...

— Это был небольшой ожог. Он зажил…

— А теперь ты ведёшь себя так, будто приготовление спагетти и соуса в банке — это своего рода кулинарная задача. — Она смотрит на меня безучастно. — Бридж. Давай. С кем ты можешь поговорить, если не со мной?

Я смотрю на простое блюдо, которое готовлю: спагетти с покупным соусом маринара. Такой ужин стоит меньше семи долларов и может накормить двоих. Он не изысканный, но это то, что я могу себе позволить сейчас. То, что я всегда могу себе позволить.

— Может, я просто хотела убедиться, что ты хорошо поешь, — говорю я ей, доставая дуршлаг. — Ты постоянно работаешь в две смены. Готова поспорить, ты питаешься едой из больничных автоматов.

— Хороший ход, но я на это не куплюсь. — Она опирается на стойку, и выражение её лица слегка смягчается. — Что на самом деле происходит? Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать.

Дело в том, что я действительно это знаю. Дженни была моей лучшей подругой со средней школы. Мы поддерживали друг друга на всех этапах жизни, через расставания, выпускные и трудности на работе. Она помогала мне с отцом и обнимала меня, когда я плакала после его смерти. Она помогла мне разобраться с документами, чтобы мастерская продолжала работать, выслушивала мои жалобы на трудных клиентов и растущие счета, но при этом не заставила меня почувствовать себя обузой.

Она — единственный человек, которому я могу рассказать об этом. Но каждый раз, когда я думаю о том, чтобы произнести эти слова вслух, у меня перехватывает дыхание.

Потому что, если я их произнесу, всё станет реальным. А я не готова к этому.

— Я просто переживаю из-за денег, — говорю я вместо этого, и это тоже правда. — В последнее время дела в мастерской идут не очень, и у меня на столе стопка счетов.

— И это всё? — В её голосе нет уверенности. — Потому что ты уже много лет сталкиваешься с финансовыми проблемами, ещё до смерти отца, и ты никогда не была такой… не знаю, скрытной в этом плане.

— Я не скрытная, — протестую я, помешивая макароны с большей силой, чем это необходимо. — Я просто... разбираюсь с делами.

— Какими делами?

— Просто... делами. — Я достаю две тарелки из шкафчика, сосредотачиваясь на обыденной задаче — сервировке ужина. — Мы можем просто поесть? Я умираю с голоду.

Это ещё одна ложь. Я уже несколько дней не была голодна. При мысли о еде меня чаще всего начинает тошнить, что довольно иронично, учитывая, как сильно я раньше любила поесть. Но Дженни не нужно об этом знать.

Мы сидим за моим маленьким кухонным столом, и я заставляю себя съесть несколько кусочков пасты. На вкус она как картон, но я всё равно жую и глотаю, стараясь выглядеть нормально. Стараюсь притвориться, что всё в порядке.

— Помнишь, когда нам было по шестнадцать и ты думала, что можешь быть беременна? — Вдруг говорит Дженни, и я чуть не давлюсь спагетти.

— Что? — Выдавливаю я, и мой голос звучит выше обычного.

— Ты вроде как встречалась с тем парнем… как его там? Джейк какой-то. И ты была уверена, что беременна, потому что у тебя была задержка на три дня. — Она смеётся, качая головой. — Ты так переживала, но тебе было слишком стыдно покупать тест. Так что я сделала это за тебя.

— Я помню, — тихо говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я отчётливо помню тот день: панику, страх, облегчение, когда тест показал отрицательный результат. Я помню, как пообещала себе, что больше никогда не буду такой беспечной.

— Ты была тогда параноиком, — продолжает Дженни, не замечая моего смущения. — Ты заставила меня сходить в три разных аптеки, чтобы никто нас не узнал. А потом заставила меня ждать за дверью туалета, пока ты делала тест.

— Результат был отрицательным, — говорю я едва слышным шёпотом.

— Да, но ты была так уверена, что он будет положительным. Ты всё повторяла: «А что, если, а что, если, а что, если», пока мне не захотелось тебя встряхнуть. — Она откусывает ещё один кусочек пасты, всё ещё улыбаясь воспоминаниям. — Ты так обрадовалась отрицательному результату, что проплакала целый час.

— Я не была готова стать матерью. И мой отец был бы очень разочарован. Я боялась. — Мой голос звучит странно даже для меня самой. Как-то защитно.

— Тебе было шестнадцать. Конечно, ты была не готова. — Она делает паузу, вглядываясь в моё лицо. — Ты переживаешь из-за… как его звали? Того парня, с которым ты встретилась несколько недель назад?

Цезарь. От одного упоминания его имени у меня сжимается сердце. Я старалась не думать о нём, но это невозможно. Он постоянно в моих мыслях, как песня, которую я не могу выбросить из головы. Песня, которую я хочу выбросить из головы больше, чем когда-либо, сейчас.

— Его звали Цезарь. — Я удивляюсь, как легко его имя слетает с моих губ. — И нет, он ни причём. Я вообще о нём не думаю.

Ещё одна ложь. Я думаю о нём всё время. Я думаю о том, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Я думаю о его руках на моём теле, о его губах на моих губах, о том, как он наполнял меня так, что я думала, что могу умереть от удовольствия. И я думаю о том, как он ушёл, не сказав ни слова, не спросив мой номер, так что я никак не могла с ним связаться. Не то чтобы я этого хотела. Особенно теперь, когда я узнала, кто такой Цезарь Дженовезе на самом деле.