М. Джеймс – Порочный грешник (страница 14)

— Ты уверена? Потому что у тебя такое выражение лица стало, когда я упомянула его...

— Какое выражение? — Я знаю, что это звучит как оправдание, но я ничего не могу с собой поделать.

— Такое же выражение лица, как когда ты говоришь об отце. Как будто ты пытаешься не заплакать.

Это сравнение бьёт меня наотмашь. Мой отец был самым важным человеком в моей жизни, он научил меня всему, что я знаю об автомобилях, о жизни и о том, как постоять за себя. От мысли, что у меня может быть такое же выражение лица, когда я думаю о мужчине, которого едва знаю, о мужчине, который использовал меня и бросил, меня тошнит.

— Я не собираюсь плакать, — твёрдо говорю я. — Он был просто парнем, Дженни. Случайная связь. Вот и всё.

— Если ты так говоришь. — В её голосе нет уверенности, но она не настаивает, и мы заканчиваем ужин в относительном молчании.

После её ухода я убираю посуду и стараюсь не обращать внимания на то, как дрожат мои руки, когда я мою тарелки. Мне нужно поработать. Мне нужно заняться делом, сосредоточиться на чём-то конкретном и исправимом. На чём-то, что имеет смысл.

В гараже тихо, когда я открываю его, и знакомый запах машинного масла и металла встречает меня, как старого друга. Я включаю радио, настраиваю его на классическую рок-станцию, которую всегда слушал мой отец, и направляюсь к задней части дома, где меня ждёт «Корвет».

Работа над ним ещё не завершена, но она близится к концу. Двигатель перебран, большая часть салона восстановлена. Когда работа будет закончена, это будет красивая машина, которая будет привлекать внимание. Ей ещё нужен кузов и кое-какие внутренние детали, но я уже вижу финишную черту.

Мы с отцом начали этот проект, когда мне было 24 года, примерно за год до того, как он заболел. Мы работали над ним по вечерам, и он учил меня тонкостям реставрации, пока мы слушали его любимую музыку. Некоторые из моих самых ярких воспоминаний связаны с теми вечерами, когда мы были вдвоём, работали бок о бок и говорили обо всём и ни о чём.

Автомобиль — это не просто объект реставрации, это связь с ним, способ сохранить память о нём. Каждый раз, когда я работаю над ним, я снова чувствую себя ближе к нему. Но сегодня, даже привычное удовольствие от работы над «Корветом», не может успокоить мои беспокойные мысли. Я должна регулировать карбюратор, но мои мысли блуждают там, где им не место.

— Прекрати, — бормочу я себе под нос, затягивая болт с большей силой, чем нужно. — Перестань думать о нём. Он ушёл. Он не вернётся.

Я ненавижу себя за то, что какая-то часть меня надеялась, что он вернётся. Это было глупо и слабо, и теперь, когда я знаю то, что знаю, я ненавижу себя за это ещё больше. Такие мужчины, как Цезарь Дженовезе, не возвращаются к таким женщинам, как я. Они берут то, что хотят, и идут дальше, к следующему завоеванию, к следующему вызову, к следующей женщине, которая привлечёт их внимание.

Я для него никто. Ещё одна зарубка на его кровати, ещё одна история, которую он расскажет друзьям о девушке-механике из маленького городка, которая была настолько наивна, что поддалась его обаянию, и упивалась им, как будто у неё больше никогда не будет возможности быть с таким мужчиной, как он.

В ту ночь я чувствовала, что мы равны в своём желании — это единственное, в чём мы могли быть равны. Но за прошедшие недели это чувство угасло, уступив место чему-то другому.

По радио играет «Dream On» группы Aerosmith, когда я вижу, как фары освещают ворота гаража. Я замираю, мой гаечный ключ зависает в воздухе, а сердце внезапно начинает бешено колотиться в груди.

Уже почти полночь. Никто не приезжает в мастерскую так поздно, если только это не экстренный случай. И я узнаю фары этой машины. Это не тот, у кого возникли проблемы с машиной и кому нужна моя помощь.

Это он.

Я знаю это с абсолютной уверенностью ещё до того, как вижу, как изящный силуэт «Феррари» подъезжает к фонарю, на то самое место, где он стоял три недели назад.

Цезарь Дженовезе вернулся.

И я совершенно не готова к этому.

Я опускаю гаечный ключ внезапно задрожавшими руками и вытираю ладони о комбинезон, наблюдая, как он выходит из машины. Даже издалека, даже в тусклом свете он потрясающе красив. Высокий, худощавый и идеально сложенный, словно сошедший с обложки журнала. Такой же невероятно красивый, как и в тот вечер, когда он появился здесь, только на этот раз он в костюме, а не в джинсах. Или, по крайней мере, в его части. На нём нет пиджака или галстука, рукава закатаны, чтобы показать мускулистые татуированные предплечья, но костюм выглядит дорогим, и что-то в нём наводит меня на мысль, что он с какого-то важного мероприятия.

Такое место, куда я бы не пошла и куда бы никогда не хотела попасть.

У меня сводит желудок, когда он подходит ко мне лёгкой походкой и испытующе смотрит в глаза. Я не готова к этому разговору. Я не планировала его. Может, мне просто вышвырнуть его?

Я не должна поддаваться слабости, как в ту первую ночь. Я могу проявить твёрдость и сказать ему, чтобы он уходил, а та ночь должна была быть единственной, и это всё, чего я хотела. Мне не нужно вести этот разговор, он может просто уйти, и всё закончится.

Я сама со всём разберусь.

Я заставляю себя сдвинуться с места и выйти на свет, где он сможет меня увидеть. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть непринуждённо, пытаясь скрыть, как сильно бьётся моё сердце.

— Мы закрыты, — кричу я, и мой голос звучит резче, чем я хотела. — Что бы ты ни хотел, тебе придётся вернуться в рабочее время.

Он останавливается, и теперь я могу ясно видеть его лицо. Эти тёмно-синие глаза, этот острый подбородок, эти губы, о которых я мечтала три недели. Он удивлён моим тоном, как будто ожидал, что я буду рада его видеть.

— Ты уже говорила это в прошлый раз, — усмехается он, как будто мы шутим на одну тему. — Думаю, мы уже прошли этот этап, не так ли?

— Нет, — решительно говорю я. — Не прошли. Я не просила тебя возвращаться. Точно так же, как не давала тебе свой номер и не спрашивала твой. Разве это не было намёком, Цезарь?

— Бриджит. — В его голосе моё имя звучит по-другому, как-то мягче. — Я знаю, что уже поздно, но я надеялся, что мы сможем поговорить.

— Поговорить о чём? — Я бросаю на него сердитый взгляд, и он останавливается в метре от меня, явно смущённый моей враждебностью. Полагаю, это справедливо, учитывая, чем закончилась наша прошлая встреча. — Раньше мы мало разговаривали. Не думаю, что на этот раз разговор будет лучше. И я не заинтересована во втором раунде.

— Это из-за того, что я не вернулся? — Он резко вдыхает. — Я не думал, что ты захочешь, чтобы я позвонил. Я думал… Я думал, мы договорились, что это будет всего одна ночь.

— Я не давала тебе свой номер, — напоминаю я ему. — Я прекрасно всё поняла. Так зачем ты здесь?

Он всё ещё растерян из-за моего резкого тона. Я бы тоже растерялась на его месте. Со мной всё должно быть в порядке. Мы закончили всё так, как и должны были. Всё должно быть хорошо, даже если я не хочу, чтобы он был здесь.

Но со мной не всё в порядке. Я совсем не в порядке. И когда я вижу, как он стоит там, такой идеальный и неприкасаемый, в то время как я разваливаюсь на части, мне хочется кричать. Я не могу контролировать свои эмоции, и с каждой минутой это становится всё очевиднее.

— Потому что ты не можешь просто появляться здесь, когда захочешь, — говорю я, повышая голос. — Ты не можешь врываться в мою жизнь, как будто ничего не случилось, как будто у тебя есть на меня какие-то права.

Цезарь хмурится.

— Не думаю, что у меня есть на тебя права.

— Тогда что ты здесь делаешь? — Огрызаюсь я, и он выдыхает.

Он проводит рукой по волосам, и я вижу, что он с чем-то борется. Хорошо. Надеюсь, он так же растерян и сбит с толку, как и я.

— Я не мог перестать думать о тебе, — наконец признаётся он. — Я должен был увидеть тебя снова.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что ж, поздравляю. Ты меня увидел. Теперь можешь идти.

Цезарь смотрит на меня так, словно не может понять, почему я так упряма.

— Послушай, я знаю, что снова приходить сюда было не лучшей идеей, но я здесь. Можем мы просто… можем мы поговорить?

— О чём? — Спрашиваю я. — О том, как ты думаешь получить всё, что хочешь? О том, что ты, наверное, думаешь, что можешь просто щёлкнуть пальцами, и я брошу всё, чтобы потрахаться с тобой?

— Всё не так. — Теперь он говорит защищаясь, совсем как я раньше.

— Тогда как? — Тёплый влажный ветерок обдувает нас, и я чувствую запах его одеколона. Всё моё тело напрягается при воспоминании о том, как он был надо мной, подо мной, рядом со мной, и я изо всех сил стараюсь избавиться от этих мыслей.

Он долго молчит, и я вижу, как он взвешивает слова, пытаясь придумать, как сказать то, ради чего он сюда пришёл.

— Я хочу тебя, — говорит он наконец. — Я хочу тебя не только на одну ночь, Бриджит. И я могу облегчить твою жизнь.

Я напрягаюсь, услышав в его словах скрытый упрёк, даже если он не хотел его высказывать. Каким бы высокомерным он ни был, я предполагаю, что он имел это в виду.

— Моя жизнь прекрасна.

— Неужели? — Он оглядывает гараж, замечая старое оборудование, изношенные инструменты и общий обветшалый вид гаража. — Потому что с моей точки зрения, похоже, что ты борешься. Что ты работаешь до изнеможения, лишь бы удержаться на плаву. В том кабинете, наверное, целая стопка неоплаченных счетов, верно?