М. Борзых – Жрец Хаоса. Книга ХII (страница 8)

Эсрай любила работать с металлом. Любила это чувство, когда ты касаешься его мыслью, и он откликается, дрожит, ждёт приказа. Каждый кусок металла хранил память о том, кем был сделан, кто его держал, кому он служил. И эта память тоже была инструментом.

Она подошла к задаче с фантазией.

— Что там говорил Юрий? — пробормотала она, пристраиваясь поудобнее в каменной толще прямо под батареей. — Повести стволы… Сделать так, чтобы взрывались? С этого мы только начнём!

Она улыбнулась и, словно дирижёр, принялась за исполнение металлической симфонии смерти.

Стволы орудий вздрогнули первыми. Снаружи, в лагере, ещё не поняли, что происходит. Просто кто-то из артиллеристов заметил, что его пушка ведёт себя странно. А потом стволы начали гнуться. Плавно, неспешно, как живые, они изгибались, закручивались спиралью, смыкались у дульного среза, превращая смертоносное орудие в груду бесполезного металла.

Но это было только начало.

Снаряды в ящиках, аккуратно сложенные рядом с орудиями, вдруг начали вибрировать. Солдаты шарахались от них, кричали, звали офицеров, но было поздно. Снаряды взрывались, сея панику, разрушения и смерть. Осколки косили своих же, взрывная волна переворачивала лафеты, сбивала с ног бегущих.

Эсрай работала методично, переходя от батареи к батарее. Где-то она заставляла стволы взрываться прямо во время выстрела, и тогда смерть настигала расчёт полностью. Где-то просто выводила орудия из строя, оставляя их немыми и бесполезными. Где-то устраивала целые фейерверки, когда снаряды начинали рваться в воздухе, едва вылетев из ствола, осыпая свои же позиции градом раскалённых осколков.

Но и это было не всё. Каждый солдат был ходячим складом оружия: ножи, штыки, пряжки, пуговицы. Эсрай добралась и до них.

Ножи, висевшие на поясах, вдруг норовили выскользнуть из ножен и полоснуть по рукам владельцев. Штыки на винтовках порывались проткнуть соседа. Пряжки на ремнях раскалялись, обжигая животы. Пуговицы на мундирах отлетали с такой силой, что превращались в шрапнель.

По лагерю прокатилась волна криков боли, ужаса, непонимания. Металл, служивший верой и правдой годами, вдруг ожил. Австро-венграм резко стало не до ведения боевых действий.

Эсрай слушала симфонию боли и паники, и на лице её не было ни тени жалости. Только холодное, сосредоточенное удовлетворение.

Глава 4

Академическая лаборатория на пятом уровне башни с испытательными полигонами гудела ровным, убаюкивающим звуком вентиляции. Здесь пахло озоном, реактивами, перегретой аппаратурой и чуть-чуть — хвоей, которую Павел Урусов, природник до мозга костей, умудрялся приносить на себе даже тогда, когда сосновый бор располагался в радиусе нескольких километров от закрытой территории академии.

Павел сидел на высоком табурете перед заваленным склянками столом и с тоской смотрел на единственную пробирку, стоявшую в центре этого химического бедлама. В пробирке плескалось на донышке миллилитра три мутноватой жидкости — всё, что осталось от образцов, переданных Эльзой Угаровой.

— Пётр, — позвал он, не оборачиваясь. — Скажи мне честно. Мы идиоты?

Пётр Усольцев, возившийся где-то в углу с очередным прибором, хмыкнул.

— Ты — точно. Потому что уже четвёртый час пытаешься выжать из мензурки какого-то пойла то, что можно выжать только из литра. А я — ещё больший идиот, потому сам сподвиг тебя на это и поддержал в твоих начинаниях. Уже скоро полночь. Нам пора заканчивать страдать ерундой и идти отсыпаться. Занятия утром нам никто не отменял.

— Ладно, — Павел потёр переносицу. — Давай ещё раз. Что мы уже пробовали?

— Всё, — лаконично ответил Пётр, усаживаясь на соседний табурет. — Нагревали до разных температур — ноль реакции. Охлаждали — то же самое. Добавляли катализаторы — состав даже не чихнул. Облучали магией — он всосал её, как губка, и стал только мутнее.

— Может, он вообще нейтральный? — с надеждой спросил Павел. — Может, Эльза ошиблась, и это просто вода из лужи?

— Из лужи, в которую нагадили редкие магические существа за несколько тысяч километров от наших мест, — уточнил Пётр. — Судя по твоему списку возможных ингредиентов, эту дрянь можно в промышленных масштабах для армии варить в целях тонизирования генеральского состава.

— Даже для генералов, наверно, дороговато выйдет, — пробормотал Павел и откинулся назад, едва не свалившись с табурета. Руки опускались. В прямом смысле — они просто лежали на коленях плетьми, и даже пальцы не хотелось шевелить. Четыре часа. Четыре часа бессмысленных попыток.

— Петь, — сказал он вдруг. — А ты уверен, что ты вообще эмпат? Может, тебе в детстве неправильно диагноз поставили?

— Очень смешно, — оскалился Пётр. — У меня вспышки неконтролируемые. Если бы не блокираторы, вообще бы всё печально было. И ведь главное, никаких предпосылок. Юрий говорил, что возможно я ещё имею пассивную связь с водой. Она усиливает или зеркалит мои эмоции во время срывов. Так что наше счастье, что здесь воды нет в больших количествах, а то накрыл бы тебя бешенством каким, а потом бы сидели под домашним арестом до конца обучения.

— М-да… видел я наших одногруппников после твоего бешенства. Так-то все боятся боевой ярости оборотней, а надо, похоже, бояться ярости диких эмпатов и не злить вас понапрасну.

Пётр хмыкнул, но не стал ничего отвечать. Вместо этого он поднялся, подошёл к столу, взял пробирку и повертел её перед глазами, рассматривая мутную жидкость на свет.

— Слушай, — сказал он задумчиво. — Мы уже, кажется, всё попробовали, осталось только внутрь принять для чистоты эксперименты. Ты хоть лизни его, что ли? — Пётр усмехнулся собственной шутке. — Может, оно как-нибудь на тебя повлияет? Мало ли… Вдруг у тебя анализ на подсознательном магическом уровне сработает?

Они посмеялись, а потом Павел, сам не ожидая от себя такого, протянул руку, взял пробирку и, прежде чем Пётр успел его остановить, макнул в неё палец и сунул в рот.

— Ты что творишь⁈ — подскочил Пётр. — Совсем сдурел⁈ Выплюнь немедленно!

— Да там капля, — отмахнулся Павел, морщась. — Горькая, зараза. И язык щиплет. Он лизнул ещё раз, уже осознанно, набирая на кончик языка едва ли не с напёрсток этой мутной жидкости. Проглотил. Прислушался к себе.

— Ничег…

Договорить он не успел.

Петра скрутило мгновенно. Словно электрический разряд прошёл по всему телу, выгибая дугой, вышибая воздух из лёгких. Он упал на пол, забился в конвульсиях, и в тот же миг браслеты-блокираторы на его запястьях слетели с таким звуком, будто их срезало лезвием невидимого ножа.

— Петя! — заорал Павел, бросаясь к нему, но было поздно.

Его самого накрыла дикая неконтролируемая животная ярость. Она хлынула откуда-то изнутри, затопляя сознание, сжигая все мысли и чувства, всё, что делало его человеком. Павел даже не понял, что произошло, просто в какой-то момент у него напрочь сорвало всё человеческое.

Он стал зверем.

Первый удар пришёлся по столу с приборами. Дорогая аппаратура, которой была укомплектована лаборатория столичной магической академии, разлетелась вдребезги, осколки стекла брызнули во все стороны. Второй удар — по шкафу с реактивами. Склянки посыпались вниз, заливая пол кислотами, щелочами, чем-то липким и чем-то дымящимся. Третий — по стене, оставляя в бетоне глубокую вмятину.

Павел крушил всё, до чего мог дотянуться. Он опрокинул стеллажи, разнёс в щепки столы, вырвал из стены раковину, смял в лепёшку несколько металлических штативов. Лаборатория, ещё минуту назад бывшая образцом порядка, превращалась в зону боевых действий.

Сколько это продолжалось — пять минут, десять, час — он не знал. Время исчезло, осталась только ярость, только жажда крушить и ломать.

А потом ярость кончилась.

Так же внезапно, как началась. Просто схлынула, оставив после себя пустоту, слабость и дикую, выматывающую усталость.

Павел стоял посреди того, что ещё недавно было лабораторией, и с ужасом смотрел по сторонам.

Разгром был полный. То, что не было разбито, было сломано, что не сломано, то смято. Пол залит разноцветными лужами, в воздухе висело облако едкой химической пыли, и единственным звуком в этой тишине было чьё-то хрипящее, прерывистое дыхание.

Павел перевёл взгляд в угол, откуда доносилось дыхание.

Под разгромленным столом, вжавшись в стену, сидел Пётр. Глаза его были расширены до невозможности, лицо белое как мел, губы тряслись. Он смотрел на Павла так, будто видел перед собой не друга и одногруппника, а вышедшего из-под контроля монстра.

— Петь… — хрипло выдавил Павел. — Петь, ты как?

— Я? — голос Петра дрожал, срывался на фальцет. — Я… я ничего… А ты? Ты в себе?

— Вроде да, — Павел оглядел свои руки, покрытые ссадинами и кровью. — Вроде отпустило.

Пётр попытался выбраться из-под стола, но ноги не слушались, и он просто сполз обратно, привалившись к стене.

— Всё, — выдохнул он. — Меня теперь точно отправят на Соловки. Буду там лёд долбить и считать закаты.

— Не пошлют, — отмахнулся Павел, хотя у самого внутри всё холодело при мысли о произошедшем. Хорошо, хоть одногруппника не порешил. А ведь мог бы.

— Пошлют, не пошлют. Уже без разницы, — Усольцев встал, пошатываясь и опираясь о стену. — Воды здесь не было, а значит наша теория с Юрой оказалась неверной. Вспышки происходят всё чаще… Я стал опасен для людей.