Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 42)

Но это еще не все, и Лумгольц покажет нам, как отмеченные только что сопричастности уживаются с другими того же рода. «Я обратил внимание, – пишет он, – что олень считается идентичным hikuli, hikuli идентичен кукурузе, и некоторые насекомые идентичны кукурузе. Та же тенденция рассматривать как идентичные разнородные объекты проявляется еще и в том факте, что очень разные предметы рассматриваются как перья. Облака, хлопок, белый хвост оленя, его рога и даже сам олень считаются перьями; также верят, что у всех змей есть перья»165. Итак, вот олень, который уже был кукурузой и hikuli, и который также является перьями. Лумгольц несколько раз настаивает на этом. «Шерсть из хвоста оленя привязывают вокруг (ритуальной стрелы), снаружи птичьих перьев. Как мы помним, не только рога оленя, но и сам олень считаются «перьями», и это поразительная иллюстрация такого восприятия животного – когда его шерсть используется вместо птичьих перьев и служит той же цели»166.

Но из других источников мы знаем, что перья обладают в коллективных представлениях уичолей совершенно особыми мистическими свойствами. «Птицы, особенно орлы и соколы… слышат все; то же самое относится к их перьям; по словам индейцев, они тоже слышат, и они обладают мистической властью. В глазах уичолей перья являются символами, которые приносят здоровье, жизнь и счастье. С их помощью шаманы могут слышать все, что им говорят из-под земли и со всех концов света, и они совершают магические подвиги… Всевозможные перья (кроме перьев стервятника и ворона) желательны для прикрепления к ритуальным объектам: поэтому их у уичоля никогда не бывает слишком много. Существует, однако, одно перо, обладающее высшей силой, и это – как ни странно об этом говорить – олень. Любой индеец, убивший оленя, становится обладателем драгоценного пера, которое обеспечивает ему здоровье и счастье… Не только рога, но и все тело оленя в сознании уичоля является пером, точно так же, как птицу называют пером, и я видел случаи, когда шерсть с оленьего хвоста служила пером, будучи прикрепленной к ритуальным стрелам…»167

Таким образом, именно наличие мистических свойств как у птиц (и их перьев), так и у оленя (и шерсти его хвоста) делает понятным выражение уичолей: «Олень – это перо». Лумгольц объясняет это «сильной тенденцией видеть аналогии, так что то, что мы называем разнородными феноменами, является для них реальностями, тождественными друг другу»168. Но что это за тенденция? И какую аналогию могут найти уичоли между орлиным пером, зерном кукурузы, телом оленя, растением hikuli, если не мистические аналогии? Тем более что здесь речь идет не просто об аналогии или ассоциации, но об идентичности. Лумгольц весьма категоричен в этом пункте: по мнению уичолей, олень есть hikuli, hikuli есть кукуруза, кукуруза есть олень, олень есть перо. В других местах мы узнаем, что большинство богов и богинь суть змеи. Змеями являются также водоемы и источники, где живут божества; змеи – это и посохи богов. С точки зрения логического мышления эти «идентичности» немыслимы и остаются таковыми. Одно существо является символом другого, но оно не есть это другое. Но с точки зрения пралогической ментальности эти идентичности понятны: это тождества сопричастности. Олень есть hikuli, или кукуруза, или перо, подобно тому как бороро есть попугай arara, подобно тому как, в общем, член тотемической группы есть его тотем. Факты, приведенные Лумгольцем, чрезвычайно показательны. Именно в силу сопричастности орлиное перо обладает теми же мистическими свойствами, что и сам орел, а тело оленя в целом теми же свойствами, что и его хвост; и именно также в силу сопричастности олень становится идентичным орлиному перу или hikuli.

Не вдаваясь в дальнейшие подробности, мы видим здесь принцип обобщения, сбивающий с толку логическое мышление и совершенно естественный для пралогической ментальности. Оно предстает перед нами в форме того, что мы за неимением лучшего термина назвали предсвязями коллективных представлений, поскольку «идентичности» такого рода, как те, что я только что проанализировал, всегда даны каждому индивидуальному уму одновременно с самими представлениями. Отсюда глубокое различие между этими «представлениями» и нашими, даже когда казалось бы, что и там, и здесь речь идет о весьма схожих общих понятиях. Когда человек из общества низшего типа – австралиец, к примеру, или уичоль – мыслит «олень» или «перо», или «облако», возникающий в его сознании обобщенный образ подразумевает нечто совершенно иное, нежели аналогичный образ, приходящий в тех же обстоятельствах на ум европейцу.

Наши понятия окружены атмосферой логической потенциальности. Именно это имел в виду Аристотель, говоря, что единичное само по себе никогда не мыслится. Когда я представляю себе индивида по имени Сократ, я в то же время представляю себе человека Сократа. Когда я вижу свою собаку или свою лошадь, я без сомнения вижу их с их индивидуальными особенностями, но также и как принадлежащих к виду «собака» и виду «лошадь». В строгом смысле слова их образ может запечатлеться на моей сетчатке и возникнуть в моем сознании как нечто совершенно конкретное, пока я не обращаю на него внимания. Но как только я его схватываю умом, он становится неотделим от всего того, что вызывают слова «собака» и «лошадь», то есть не только от бесконечного множества других виртуальных образов, схожих с первыми, но еще и от того непрерывного сознания, которое я имею одновременно о самом себе и о мире возможного опыта, логически упорядоченного и мыслимого. И поскольку каждое из моих понятий можно разложить на другие, которые, в свою очередь, поддаются анализу, я знаю, что могу переходить от одних к другим по фиксированным ступеням, которые одинаковы для всех умов, подобных моему. Я знаю, что логические операции, если они корректны и если их элементы были должным образом извлечены из опыта, приведут меня к точным результатам, которые опыт подтвердит, как бы далеко я их ни преследовал. Одним словом, логическое мышление подразумевает, более или менее осознанно, систематическое единство, которое наилучшим образом реализуется в науке и философии. И если оно способно к нему стремиться, то этим оно отчасти обязано самой природе своих понятий, их однородности и их упорядоченной регулярности. Это материал, который оно выковывало шаг за шагом, но без которого оно бы не развилось.

Этого материала у ментальности низших обществ в распоряжении нет. У нее, безусловно, есть язык, но его структура, в общем и целом, отличается от структуры наших языков. Она включает в себя множество абстрактных и общих представлений; но ни эта абстракция, ни эта общность не являются таковыми, как у наших понятий. Вместо того чтобы быть окутанными атмосферой логической потенциальности, эти представления погружены, так сказать, в атмосферу мистической потенциальности. Поле представления не является однородным, и по этой причине логическое обобщение в собственном смысле слова, как и логические операции над понятиями, остаются невыполнимыми. Элемент общности состоит в возможности – впрочем, предопределенной – мистических действий и взаимодействий существ друг на друга или общих мистических действий у различных существ. Логическое мышление располагает шкалой понятий различной степени общности, анализ или синтез которых оно умеет производить по своему усмотрению. Пралогическая ментальность занята коллективными представлениями, связанными между собой таким образом, чтобы давать ей чувство общества, где существа постоянно действовали бы и реагировали друг на друга через свои мистические свойства, сопричаствуя друг другу или исключая друг друга.

V

Если таковы абстракция и обобщение для пралогической ментальности, если таковы предсвязи ее коллективных представлений, то легко объяснить классификации, часто столь странные на наш взгляд, в которых она распределяет существа и предметы. Логическое мышление классифицирует с помощью тех же операций, которые формируют понятия. Последние резюмируют работу анализа и синтеза, устанавливающую виды и рода, которая таким образом упорядочивает существа в соответствии с возрастающей общностью наблюдаемых у них признаков. Классификация в этом смысле не является операцией, отделенной от предыдущих или следующей за ними. Она происходит одновременно с абстракцией и обобщением: она, так сказать, регистрирует их результаты, и она стоит ровно столько, сколько будут стоить они. Она выражает порядок взаимозависимости, иерархии между понятиями, взаимной связи между существами и предметами, который стремится как можно точнее соответствовать объективному порядку, чтобы операции, производимые над так выстроенными понятиями, были действительны для реальных предметов и существ. Это руководящая идея, которая направляла греческую спекуляцию и которая неизбежно возникает, как только логическое мышление начинает рефлексировать само над собой и сознательно преследовать ту цель, к которой оно сначала стремилось спонтанно.

Но пралогическая ментальность не имеет этой преобладающей заботы об объективной и проверяемой ценности. Признаки, постижимые из опыта в том смысле, в каком мы его понимаем, признаки, которые мы называем объективными, для нее второстепенны, или имеют значение лишь как знаки и носители мистических свойств. Кроме того, эта ментальность не упорядочивает свои понятия. Она находится в присутствии предсвязей, которые ей никогда бы не пришло в голову изменять, между коллективными представлениями; а они почти всегда гораздо сложнее, чем собственно понятия. Чем же тогда могут быть ее классификации? Выступая необходимо детерминированными одновременно с предсвязями, они будут регулироваться, как и те, законом сопричастности, и будут иметь тот же пралогический и мистический аспект. Они будут отражать специфическую направленность этой ментальности.