Наблюдение, касающееся nurtunja, не менее ясно. Арунта не могут представить себе, чтобы одна и та же фигура nurtunja изображала сначала дерево, а затем эму: они скорее возьмут на себя труд, чтобы изобразить эму, сделать вторую nurtunja, впрочем, совершенно такую же, как и первая. В этом можно было бы увидеть ритуальное предписание, не позволяющее использовать один и тот же предмет в религиозных целях более одного раза. Но Спенсер и Гиллен отвергают это объяснение. Они прямо заявляют, что речь идет о различном значении, приписываемом арунта двум похожим объектам. Это прекрасный случай мистической абстракции. Одна из двух nurtunja мистически сопричастна дереву, другая сопричастна эму: этого достаточно, чтобы они были абсолютно разными, и чтобы одна не могла заменить другую. Их тождественность по форме не представляет для арунта большего интереса, чем для нас, например, тождественность звучания слов «sang» (кровь) и «cent» (сто). Подобно тому как мы постоянно используем эти слова, не обращая внимания на их идентичность, пралогическая ментальность нечувствительна к сходству формы двух объектов. Она останавливается только на мистической сопричастности, которая придает сакральный характер каждому из них.
Аналогичным образом на определенной churinga рисунок представляет эвкалипт; на другой совершенно такой же рисунок представляет лягушку. Наблюдатели делают из этого вывод, что для австралийцев смысл этих рисунков носит чисто «условный» характер. Но этот характер не условный, а мистический. Рисунок интересует их только в силу осуществляемой им мистической сопричастности. Та, в свою очередь, зависит исключительно от мистической природы churinga, на которой нанесен рисунок. Если churinga разные, не имеет значения, что рисунки одинаковы. Их сходство поражает ум австралийцев не больше, чем музыкант, читающий партитуру, замечает, что нота ля (в скрипичном ключе) расположена на нотном стане точно так же, как нота до (в басовом ключе). Спенсер и Гиллен сами говорят: «Определенная конфигурация будет означать одну вещь, если она используется в связи с определенным тотемом, и совершенно другую вещь, если она используется в связи с другим». Но у churinga тот же мистический характер, что и у тотемов, и потому они делают возможными те же самые сопричастности.
Из первого приведенного выше наблюдения также следует, что место, занимаемое существом, предметом или изображением, имеет решающее значение, по крайней мере в некоторых случаях, для мистических свойств этого существа, предмета или изображения. И наоборот, определенное место сопричастно (будучи местом) свойствам находящихся в нем предметов и существ, и таким образом само обладает присущими ему мистическими свойствами. Для пралогической ментальности пространство, следовательно, не предстает как однородное единообразие, безразличное к тому, что его наполняет, лишенное качеств и подобное самому себе во всех своих частях. Напротив, в племенах Центральной Австралии, например, каждая социальная группа чувствует мистическую связь с тем участком территории, который она занимает или по которому кочует, и ей даже в голову не приходит, что она могла бы занять другой участок, или что другая группа могла бы жить на ее территории. Между землей и группой существуют эквивалентные сопричастности, представляющие собой своего рода мистическое свойство, которое не может быть ни передано, ни украдено, ни завоевано. Более того, на так очерченном участке территории каждая местность, характеризуемая своим внешним видом, своей формой, такими-то скалами, такими-то деревьями, таким-то источником воды, такой-то песчаной дюной и т. д., мистически связана с видимыми или невидимыми существами, которые там проявились или которые там обитают, с индивидуальными духами, ожидающими там своей реинкарнации. Между этой местностью и ними существует обоюдная сопричастность: она не была бы без них тем, что она есть, и они без нее. Именно это Спенсер и Гиллен обозначают термином local relationship (локальное родство)160; это и объясняет «тотемические паломничества», столь интересное описание которых они нам оставили161.
Но если дело обстоит таким образом, у нас есть еще одно основание полагать, что пралогическая ментальность вообще не абстрагирует так, как это привыкли делать мы. Наша абстракция имеет своим условием логическую однородность понятий, что позволяет их комбинировать. А эта однородность тесно связана с представлением об однородном пространстве. Если пралогическая ментальность, напротив, представляет себе различные области пространства как качественно различные, как детерминированные их мистической сопричастностью к тем или иным группам существ или объектов, абстракция в том виде, в каком мы ее обычно понимаем, становится для этой ментальности весьма трудной, и мы должны будем найти на ее месте ту мистическую абстракцию, которая возникает в рамках закона сопричастности.
IV
Еще лучше, чем в случае абстракции, принципы и методы, свойственные пралогической ментальности, проявляются тогда, когда она обобщает. Я не говорю о понятиях, более или менее схожих с нашими, существование которых подтверждается словарем языков и которые довольно хорошо соответствуют тому, что называют обобщенными образами: мужчина, женщина, собака, дерево и т. д. Мы увидим в следующей главе, что общность этих понятий, как правило, ограничена и уравновешивается весьма специфической детерминацией того класса существ или объектов, которые они обозначают. С этой оговоркой данные понятия без особых трудностей соответствуют некоторым нашим общим идеям. Но в коллективных представлениях первобытных людей в собственном смысле этого слова, особенно в тех, которые касаются их институтов и религиозных верований, мы находим обобщения совершенно иной природы, восстановить которые для нас крайне сложно и анализ которых, возможно, позволил бы нам поймать мистическую и пралогическую ментальность, так сказать, с поличным. Можно было бы попытаться проследить истоки этих обобщений, отправляясь, например, от некоторых мифов или тотемических верований, засвидетельствованных обрядами и церемониями. Но лучше, если это возможно, постигать их непосредственно, и в самой комбинации элементов, из которых они формируются. В превосходных трудах Лумгольца по исследованию Неизвестной Мексики мы находим наблюдения (касающиеся уичолей), которые в полной мере проливают свет на то, как оперирует пралогическая ментальность при обобщении.
«Кукуруза, олень и hikuli (священное растение) – в некотором смысле одно и то же для уичоля»162. Такое отождествление кажется на первый взгляд совершенно необъяснимым. Чтобы сделать его понятным, Лумгольц интерпретирует его в утилитарном смысле: кукуруза – это олень (пищевая субстанция), hikuli – это олень (пищевая субстанция), и, наконец, кукуруза – это hikuli в том же качестве. Все эти три вида объектов идентичны в том смысле, что они служат пищей для уичолей. Это объяснение правдоподобно, и оно, несомненно, становится объяснением самих уичолей по мере того, как формулы их древних верований теряют для них свой первоначальный смысл. Но, согласно собственному изложению Лумгольца, для уичолей, которые так выражаются, речь идет о совершенно ином: именно мистические свойства этих существ, столь различных в наших глазах, объединяют их в одном представлении. Hikuli – это священное растение, которое люди, назначенные и подготовленные для этой цели с помощью серии очень сложных обрядов, ежегодно торжественно собирают в отдаленном районе ценой крайнего утомления и суровых лишений: существование и благополучие уичолей мистически связаны с урожаем этого растения. В частности, от него всецело зависит урожай кукурузы. Если бы hikuli не было, или если бы оно не было собрано с соблюдением обязательных обрядов, кукурузные поля не дали бы обычного урожая. Но и олени обладают такими же мистическими свойствами в своем отношении к племени. Охота на оленей, которая происходит в определенное время года, по сути является религиозной функцией. Благополучие и сохранение уичолей зависят от количества оленей, убитых в это время, точно так же, как они зависят от количества собранного hikuli; и эта охота сопровождается теми же церемониальными практиками и теми же коллективными эмоциями, что и поиск священного растения. Отсюда отождествление hikuli, оленя и кукурузы, засвидетельствованное неоднократно.
«Слой соломы был приготовлен за пределами храма, справа от входа; и олень был осторожно положен на него. Его принимали точно так же, как связки кукурузы, потому что, в концепции индейцев, кукуруза – это олень. Согласно мифу уичолей, кукуруза когда-то была оленем»163. «Для уичолей кукуруза, олень и hikuli так тесно связаны, что, поедая либо бульон, приготовленный из оленины, либо hikuli, они думают, что достигают одного и того же результата: заставляют расти кукурузу. Вот почему, когда они расчищают свои поля, они едят hikuli, прежде чем приступить к работе»164.
Таким образом, кажется, что в этих коллективных представлениях уичолей – представлениях неразделимых, как известно, с интенсивными религиозными эмоциями, которые тоже являются коллективными, – hikuli, олень и кукуруза сопричастны мистическим свойствам, имеющим величайшее значение для племени, и в этом качестве рассматриваются как «одно и то же». Эта сопричастность, ощущаемая ими, не представляет в их глазах ничего из той неясности, которую мы в ней находим, несмотря на все наши усилия. Именно потому, что их коллективные представления связаны законом сопричастности, ничто не кажется им более естественным, более простым, и можно даже сказать, более необходимым. Пралогическая и мистическая ментальность действует здесь без принуждения, без усилий, и еще не испытывая влияния логических требований.
