Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 40)

Очевидно, речь идет о восхитительно развитом «чувстве места», которое достигло высшей ступени, где оно становится, по выражению доктора Пехуэля-Леше, чувством направления: но в этом нет никакого иного чуда, кроме чуда поразительной местной памяти.

фон ден Штайнен дал нам хорошее описание аналогичного, хотя и менее удивительного случая. «Антонио (бакаири) все видел, все слышал, накапливал в памяти самые незначительные детали, и с помощью этих локальных знаков он практиковал ту способность, которую цивилизованные люди называют чувством направления. Если бы я не убедился в этом сам с помощью частых расспросов, мне было бы трудно поверить, что кто-либо мог бы, без письменных заметок, после одного-единственного путешествия по однообразной реке, приобрести столь достоверные знания особенностей ее течения. Антонио не только точно узнавал каждый изгиб, но и мог сказать, если я спрашивал его, было ли впереди еще два или три изгиба до того, как мы доберемся до того или иного места. У него в голове была карта; или, лучше сказать, он удерживал в своем уме в их порядке определенное количество внешне незначительных фактов (здесь дерево, там выстрел из ружья, чуть дальше пчелы и т. д.)»154.

Это необычайное развитие памяти, притом памяти конкретной, с точностью до мельчайших деталей воспроизводящей чувственные впечатления в порядке их возникновения, подтверждается, с другой стороны, чрезвычайным богатством словаря и грамматической сложностью языков. При этом те же самые люди, которые говорят на этих языках и обладают этой памятью, оказываются, например, в Австралии или на севере Бразилии, неспособными сосчитать больше двух или трех. Малейшее абстрактное рассуждение внушает им такое отвращение, что они сразу заявляют об усталости и отказываются от него. Поэтому следует признать, как было сказано выше, что память заменяет им то – и, несомненно, ценой очень больших затрат, но все же заменяет, – что в других случаях зависит от логического механизма. У нас память сводится, в том что касается интеллектуальных функций, к подчиненной роли сохранения результатов, полученных путем логической обработки понятий. Но для пралогической ментальности воспоминания – это почти исключительно очень сложные представления, следующие друг за другом в неизменном порядке. Простейшие логические операции с ними были бы весьма затруднительны (поскольку язык к этому плохо приспособлен), даже если бы традиция позволяла пытаться их совершать и если бы у индивидов возникли на этот счет идея и дерзость. Наше мышление, будучи абстрактным, решает одним махом множество вопросов, заключенных в одном высказывании, при условии, что используемые понятия достаточно общи и точны. Это именно то, что пралогическая ментальность не могла даже вообразить, и что, следовательно, делает эту ментальность такой трудной для нашего понимания. Переписчик XI века, который терпеливо, страницу за страницей, воспроизводил манускрипт, объект своей преданности, стоит не ближе к ротационной машине крупных газет, печатающей сотни тысяч экземпляров за несколько часов, чем пралогическая ментальность – для которой связи представлений заранее сформированы и которая использует почти исключительно память – стоит к логическому мышлению и его великолепному инструментарию абстрактных понятий.

III

Скажем ли мы, однако, что эта ментальность, даже в обществах самого низшего типа, вообще не располагает понятиями? Нет, несомненно: язык, часто очень сложный, на котором там говорят, институты, которые там передаются из поколения в поколение, являются достаточным доказательством обратного. Но используемые в этих обществах понятия по большей части отличаются от наших. Формирующая и использующая их ментальность не только пралогична. Она также по своей сути мистическая; и если этот мистический характер определяет, как мы видели, способ восприятия, то он оказывает не меньшее влияние и на способ абстрагирования и обобщения, то есть на производство понятий. В том, что касается собственно коллективных представлений в частности, пралогическая ментальность абстрагирует чаще всего в рамках закона сопричастности. Понятно, что доказать это весьма трудно, поскольку свидетельства, которые мы можем собрать, неизбежно переводятся наблюдателями в понятия, которые им знакомы и которые входят в наши логические рамки. И все же Спенсер и Гиллен сообщили нам о ряде фактов, которые достаточно ясно показывают, каким образом пралогическая ментальность практикует абстракцию.

«Когда туземцев спрашивают, что означают те или иные рисунки, они всегда отвечают, что эти рисунки сделаны только забавы ради и не имеют никакого значения… Но те же самые рисунки, абсолютно схожие с первыми по форме, если они выполнены на ритуальном предмете или в определенном месте, имеют строго зафиксированное значение. Один и тот же туземец скажет вам, что определенный рисунок в определенном месте ничего не значит, и точно объяснит вам, что, как предполагается, представляет этот же рисунок, если он выполнен в другом месте. Это последнее, как полезно будет заметить, всегда находится на священной территории, к которой не должны приближаться женщины»155. «Nurtunja (священный шест) является символом одного предмета, и только одного, хотя, если рассматривать лишь его внешний вид и структуру, он может быть абсолютно подобен nurtunja, которая представляет совершенно другой предмет. Предположим, например, что, как это случилось в одном недавнем случае, большой churinga или nurtunja представляет эвкалиптовое дерево: тогда в сознании туземцев эта nurtunja настолько тесно ассоциируется с этим деревом, что для нее становится невозможным представлять что-либо иное; и если час спустя для представления, скажем, эму, потребуется точно такая же churinga или nurtunja, придется обязательно сделать другую»156. И наоборот, один и тот же предмет в разных обстоятельствах может иметь самые разные значения. «Различные части waninga (священного символа тотемического животного или растения) имеют разные значения: но следует помнить, что одна и та же конфигурация будет иметь один смысл, когда она используется в связи с определенным тотемом, и совершенно другой смысл в связи с другим»157. Наконец, по поводу рисунков, имеющих геометрический вид, собранных у тех же австралийцев, Спенсер и Гиллен говорят: «Их происхождение совершенно неизвестно; и их значение, если оно у них есть, носит чисто конвенциональный характер. Так, например, спираль или серия концентрических кругов, выгравированная на поверхности одной churinga, будет обозначать эвкалиптовое дерево; но точно такой же рисунок, выгравированный на другой churinga, будет представлять лягушку»158.

Это очень четкие примеры того, что мы назовем мистической абстракцией, которая, как бы ни отличалась она от абстракции логической, тем не менее является процедурой, которую часто должна была использовать ментальность первобытных людей. Если в самом деле одним из главных условий абстрагирования является эксклюзивное внимание, и если это эксклюзивное внимание с необходимостью направлено на характеристики или элементы тех объектов, которые имеют для субъекта наибольший интерес и важность, мы знаем, что это за элементы и характеристики для мистической и пралогической ментальности. В первую очередь это те из них, которые устанавливают связи между данными, видимыми и осязаемыми объектами, и невидимыми, оккультными силами, циркулирующими повсюду: духами, призраками, душами и т. д., обеспечивающими объектам и существам мистические свойства и власть. Внимание, как и восприятие, направлено у первобытных людей иначе, чем у нас. Следовательно, и абстракция происходит иначе, под направляющим влиянием закона сопричастности.

Именно это нам с таким трудом удается реконструировать. Как понять то, что Спенсер и Гиллен сообщают в приведенном выше первом наблюдении: что из двух идентичных рисунков, но расположенных в разных местах, один представляет собой определенный объект, а другой не представляет ничего? Дело в том, что для нас существенным отношением рисунка к тому, что он представляет, является отношение сходства. Несомненно, этот рисунок может в то же время иметь символическое, религиозное значение и пробуждать мистические представления, сопровождаемые очень сильными чувствами: таковы, например, фрески Фра Анжелико в монастыре Сан-Марко во Флоренции. Но эти элементы вызываются ассоциацией, а сходство остается фундаментальным отношением. Напротив, для пралогической ментальности интерес представляет прежде всего отношение изображения (как и самого объекта) к мистической силе, которая в нем пребывает. При отсутствии этой сопричастности форма объекта или рисунка может быть проигнорирована159.

Вот почему, когда рисунок нанесен или вырезан на священном предмете, это не просто изображение; он сопричастен священному характеру предмета и его силе. Если тот же самый рисунок встречается в другом месте, на не священном предмете, он является в еще меньшей степени изображением. Не имея мистического значения, он вообще не имеет никакого смысла.

Это объяснение подтверждается деталями рассказа Кэтлина о написанных им портретах вождей манданов. Кэтлин не перестает говорить об удивлении и ужасе, которые вызвал у манданов вид этих портретов. Однако те же индейцы с незапамятных времен имели обычай рисовать на своих знаменах самые яркие события своей истории и воспроизводить на них, пусть и грубо, черты своих вождей. Как объяснить эффект ужаса, вызванный портретами Кэтлина? Их большим сходством с оригиналами? Нет. Правда заключается в том, что манданы оказались перед лицом непривычных изображений, подразумевающих новую для них мистическую сопричастность и, следовательно, опасных, как и все неизвестное. Их собственные рисунки тоже выражали сопричастность, но хорошо определенную, откуда и проистекала их безопасность. Рисунки Кэтлина выражали иную сопричастность, поскольку используемые им методы были загадочными, и его портреты были «говорящими». Таким образом, в этом случае, как и в предыдущих, пралогическая ментальность абстрагирует с мистической точки зрения. Если мистическая сопричастность не ощущается, форма изображения проходит незамеченной или, по крайней мере, не привлекает внимания. Именно это европейский наблюдатель переводит, говоря, что тогда рисунок «абсолютно ничего не значит». Это не означает, что первобытный человек не узнает рисунок, но означает лишь, что если он не абстрагирует мистически, он не абстрагирует вообще.