Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 39)

II

Прежде всего, память играет в пралогической ментальности гораздо более значительную роль, чем в нашей ментальной жизни, где некоторые выполнявшиеся ею функции были у нее отняты и трансформированы. Наше сокровище социальной мысли передается в сжатом виде через иерархию понятий, которые координируются и подчиняются друг другу. В обществах низшего типа оно состоит из зачастую огромного числа коллективных представлений, сложных и объемных. Следовательно, оно передается там почти исключительно с помощью памяти. На протяжении всей жизни, идет ли речь о вещах сакральных или профанных, призыв, который у нас, даже без нашей на то воли, провоцирует действие логической функции, у первобытного человека пробуждает сложное и часто мистическое воспоминание, по которому и выстраивается действие. И эта память обладает особой тональностью, отличающей ее от нашей. Постоянное использование логического механизма, заключенного в абстрактных понятиях, почти естественное использование языков, опирающихся на этот механизм, настраивают нашу память удерживать предпочтительно те отношения, которые имеют первостепенное значение с объективной и логической точки зрения. В пралогической ментальности память имеет совершенно иной аспект и иные тенденции, поскольку ее материал иной. Она одновременно очень точна и очень аффективна. Она восстанавливает сложные коллективные представления с большим богатством деталей и всегда в том порядке, в котором они традиционно связаны друг с другом, в соответствии с преимущественно мистическими отношениями. В определенной мере заменяя собой логические функции, она также в той же мере перенимает их привилегии. Например, представление, неизбежно вызываемое памятью вслед за другим представлением, часто имеет силу умозаключения. Именно так, как мы увидим, знак почти всегда принимается за причину.

Предсвязи, предвосприятия, предрассуждения, занимающие так много места в ментальности низших обществ, вовсе не предполагают логической активности, а просто вверяются памяти. Следовательно, нам стоит ожидать, что память у первобытных людей будет чрезвычайно развита. Именно об этом нам и сообщают наблюдатели. Но поскольку они, не задумываясь, предполагают, что память там выполняет точно те же функции, что и в наших обществах, это их удивляет и сбивает с толку. Им кажется, что она совершает чудеса, тогда как на самом деле она просто находится в своем нормальном режиме работы. «Во многих отношениях, – говорят Спенсер и Гиллен о своих австралийцах, – их память феноменальна»144. Туземец не только узнает след любого животного и любой птицы; но, осмотрев нору, он по направлению последних следов сразу скажет вам, есть там животное или нет… Как бы необычно это ни казалось, туземец узнает отпечаток ног любого знакомого ему человека. На эту поразительную память уже обращали внимание первые исследователи Австралии. Так, Грей рассказывает, что трое воров были обнаружены по следам их шагов. «Я взял с собой умного туземца по имени Мойи-и-нан, и в его сопровождении осмотрел сад, где был украден картофель. Он увидел там следы трех туземцев и, воспользовавшись их способностью узнавать, кто прошел по оставленным отпечаткам, сообщил мне, что этими тремя ворами были две местные женщины… и маленький мальчик по имени Дал-бе-ан»145. Эйр восхищается «детальным знанием каждого уголка и закоулка страны, в которой они живут; если пройдет ливень, они знают, на какой скале вероятнее всего останется немного воды, в какой яме она продержится дольше всего… Если ночью выпадет сильная роса, они знают, где растет самая высокая трава, которая позволит им собрать больше всего капель…»146

У. Э. Рот также настаивает на «поразительной силе памяти» туземцев Северо-Западного Квинсленда. Он слышал, как они «исполняли серию песнопений, полное воспроизведение которых требовало более пяти ночей (серия corroboree Molonga). И этот факт кажется еще более удивительным, если учесть, что эти песнопения исполняются на языке, совершенно неизвестном тем, кто их поет… Племя выучит и будет петь наизусть целые corroboree на языке, абсолютно отличном от их собственного, при этом ни один человек, ни среди исполнителей, ни в аудитории, не поймет ни единого слова. Слова воспроизводятся очень точно: я убедился в этом, собирая одни и те же corroboree в то время, когда они исполнялись племенами с разными языками, живущими на расстоянии более ста миль друг от друга»147. Подобные заимствования встречаются очень часто.

фон ден Штайнен констатировал аналогичные факты во время своих исследований в бассейне реки Шингу. «Каждое племя знало песни соседних племен, не понимая в точности их смысла, в чем я имел возможность убедиться множество раз»148. У многих племен Северной Америки точно так же были зафиксированы заклинания сакрального характера, точно передающиеся из поколения в поколение, которые не понимают ни те, кто их исполняет, ни слушатели. Наконец, в Африке Ливингстон также восхищался поразительной памятью некоторых туземцев. «Эти посланники вождей обладают необыкновенно верной памятью. Они передают на большие расстояния очень длинные сообщения и повторяют их почти слово в слово. Обычно они идут вдвоем или втроем, и каждый вечер в пути они декламируют сообщение, чтобы не потерять ни одного слова точного текста. Одной из причин, почему туземцы не хотят учиться писать, было именно то, что эти люди могут передавать новости вдаль так же хорошо, как и письмо»149.

Особо примечательной формой этой столь развитой памяти у первобытных людей является та, которая в мельчайших деталях сохраняет образы мест, по которым они прошли, и которая позволяет им находить дорогу с уверенностью, поражающей европейцев. Эта топографическая память у индейцев Северной Америки «сродни чуду: им достаточно побывать в каком-либо месте один раз, чтобы составить о нем точное представление, которое никогда не стирается. Какой бы обширной и малоизведанной ни была бы чаща, они пересекают ее не заблудившись, как только правильно сориентируются. Жители Акадии и залива Святого Лаврентия часто отправлялись в своих лодках из коры на Лабрадор… Они проделывали 30 или 40 лье по морю без компаса и высаживались в точности там, где планировали пристать к берегу… В самое туманное время они несколько дней будут следовать за солнцем, не сбиваясь с пути». Шарлевуа недалек от того, чтобы видеть в этом врожденную способность. «Они рождаются с этим талантом; это вовсе не плод их наблюдений или большого опыта; дети, еще не выходившие из своей деревни, шагают так же уверенно, как и те, кто исколесил всю страну». Как и австралийцы, «они обладают восхитительным талантом узнавать, проходил ли кто-либо в определенном месте. На самой короткой траве, на самой твердой земле, на самих камнях они обнаруживают следы, и по тому, как они повернуты, по форме ступней, по тому, как они расставлены, они отличают следы разных народов, а также следы мужчин от следов женщин»150.

Доктор Пехуэль-Леше, изучавший явления того же рода на западном побережье Африки, справедливо различает то, что он называет чувством места (Ortssinn), и чувством направления (Richtsinn). То, что мы называем чувством места, – это просто память на места: это приобретенная способность, которая покоится на очень живой памяти, на узнавании бесконечного множества деталей, позволяющих точно ориентироваться в пространстве… Над этим чувством места стоит чувство направления (Richtungsgefühl), или ощущение направления (Richtsinn). Это не особое чувство, а чувство места, доведенное до высшей степени совершенства (следовательно, снова форма памяти). Тот, кто приобрел его, больше никогда не заблудится. Несомненно, «он не будет уверен, что безошибочно придет в заданную точку, но, по крайней мере, он всегда будет двигаться в том направлении, которое ведет к цели… под пасмурным небом, в туман, в дождь, в снег, глубокой ночью. Однако это чувство полностью отказывает, согласно моим наблюдениям, во время сильных гроз… Индивиды, одаренные хорошим чувством места, по-видимому, не подвержены головокружению и морской болезни»151.

Этот анализ позволяет нам интерпретировать аналогичные наблюдения, сделанные другими исследователями и относящиеся также к индивидам, принадлежащим к обществам низшего типа. Так, австралиец по имени Миаго «мог указать немедленно и безошибочно точное направление порта, куда мы направлялись, даже когда не было ни солнца, ни звезд, чтобы ему помочь. Его часто подвергали испытанию, и в самых неблагоприятных обстоятельствах: как бы странно это ни казалось, он всегда отвечал верно. Эта способность – весьма похожая на ту, которую, как я слышал, приписывают индейцам Северной Америки – очень удивляла меня на суше; но на море, вдали от берега, находившегося вне поля зрения, она казалась мне невероятной, и безусловно она необъяснима…». Тот же Миаго «с точностью вспоминал все места, которые мы посетили во время нашего плавания; казалось, он нес в своей памяти кильватерный след корабля с самой совершенной точностью»152.

Такая же способность наблюдалась у огнеземельцев. «Никеаккас так хорошо знал побережье между 47-м градусом и Магеллановым проливом, что, будучи выведенным на вершину небольшого холма после долгого плавания, когда земля скрылась из виду, он смог указать лучшие якорные стоянки и места для охоты на тюленей, видимые оттуда. Маленькому Бобу, которому было всего 10 лет, находившемуся на борту Adonea в море. Когда корабль приблизился к берегу, Лоу спросил его, где можно найти порт. Как только он понял вопрос – что было нелегко, так как он очень плохо знал английский – он взобрался на фальшборт и с тревогой посмотрел вокруг. После некоторых колебаний он указал место, куда корабль мог бы подойти; затем он подошел к лоту и подал знак мистеру Лоу, что им нужно будет воспользоваться при приближении к берегу… Необычайное доказательство того, до какой степени развиты способности восприятия и памяти у этих дикарей»153.