Можно было бы спросить: что же тогда не является wakan? Этот вопрос действительно возник бы с точки зрения логического мышления, которое требует строго определенных понятий с детерминированным объемом и содержанием. Но пралогическая ментальность не испытывает в этом необходимости, особенно когда речь идет об этих коллективных представлениях, одновременно конкретных и очень общих. Wakan – это нечто мистическое, к чему любой объект может, в зависимости от обстоятельств, быть сопричастным или не сопричастным. «Сам человек может стать wakan после поста, молитвы, видения»175. Следовательно, человек не является необходимым образом wakan или не wakan, и одна из функций знахаря – избегать в этом вопросе ошибок, которые могут стать роковыми. Wakan лучше всего сравнить с флюидом, который циркулирует, который разливается во всем сущем, и который является мистическим принципом жизни и достоинств существ. «Оружие молодого человека – это wakan: до него не должна дотрагиваться женщина. Оно содержит божественную силу… Человек молится своему оружию в день битвы».
Если наблюдатель, сообщающий об этих фактах, интерпретирует их одновременно, как это почти всегда бывает, и если он не обращает внимания на различия, существующие между пралогической ментальностью и логическим мышлением, это приведет его прямо к анимизму, к антропоморфизму. Вот, например, что говорит нам Шарлевуа о тех же индейцах Северной Америки: «Если верить дикарям, нет ничего в природе, что не имело бы своего духа; но духи бывают всех рангов, и не все обладают одинаковой силой. Как только они не понимают какой-либо вещи, они приписывают ей высший гений, и их способ выражаться тогда таков: Это дух!»176 То есть эта вещь есть wakan; в точности так же, как яо говорят: «Это mulungu!»
Хотя Спенсер и Гиллен являются сторонниками анимизма, они слишком внимательные наблюдатели, чтобы не отметить и эти загадочные для логического мышления коллективные представления. Они заметили, что некоторые термины используются то как существительные, то как прилагательные. Например, arungquiltha у арунта означает «зловредное магическое влияние». Говорят, что опоссум, худой эму или есть arungquiltha, или одержим arungquiltha177. Этот термин применяется безразлично как к зловредному влиянию, так и к объекту, в котором оно временно или постоянно пребывает. В другом месте Спенсер и Гиллен говорят, что arungquiltha является то личной, то безличной. Например, как причина затмений, она личностна. Арунта верят, что затмения вызваны периодическими визитами arungquiltha, который хочет поселиться на солнце и навсегда скрыть свет: этого «злого духа» прогоняет только сила лекарей178. Даже churinga, которая рассматривается этими австралийцами как священное живое существо, а согласно некоторым наблюдениям, как тело индивидуального предка, становится в других случаях «мистическим свойством, присущим объектам». Слово churinga, как прямо говорят Спенсер и Гиллен, употребляется либо как существительное, когда обозначает священную эмблему, либо как прилагательное, когда оно хочет выразить «священное» или «тайное»179.
Точно так же в Торресовом проливе, «когда какая-либо вещь вела себя замечательным или таинственным образом, на нее могли смотреть как на zogo… Дождь, ветер, конкретный предмет или алтарь могли быть zogo. Zogo мог быть личностным или безличным. Как правило, он принадлежал определенным группам индивидов-туземцев, но был собственностью определенных людей, zogole, которые единственные знали все связанные с ним церемонии и, следовательно, одни выполняли эти обряды… Я не вижу лучшего термина для перевода zogo, чем священное. Термин zogo обычно используется как имя существительное, даже тогда, когда можно было бы ожидать, что он будет прилагательным»180.
Юбер и Мосс в своем проникновенном анализе представления о mana в Меланезии, описанного Кодрингтоном, и представления об orenda у гуронов, хорошо показали его родство с wakan181. Следовательно, то, что мы сказали о последнем, применимо и к первым, а также к другим подобным понятиям, которые было бы довольно легко найти в других местах, узнаваемыми под анимистической интерпретацией. Таковым является понятие wong на западном побережье Африки. «Общее название негра Золотого Берега для духа-фетиша – wong: эти воздушные существа живут в хижинах, служащих храмами, и наслаждаются жертвоприношениями, они вселяются в жрецов и вдохновляют их; они вызывают здоровье или болезни среди людей и выполняют приказы могущественного небесного бога. Но они также, все или по крайней мере часть из них, связаны с материальными объектами, и негр может сказать: «В этой реке, в этом дереве, в этом амулете есть wong». Таким образом, среди wong страны нужно считать реки, озера и источники, участки земли, термитники, крокодилов, обезьян, змей, слонов, птиц». Это из отчета миссионеров, откуда Тайлор заимствовал это описание182, и в нем нетрудно обнаружить не только те «три ступени анимистической веры», подмеченные у яо преподобным Хезервиком, но прежде всего коллективное представление, совершенно аналогичное wakan, mana, orenda и множеству других.
Коллективные представления такого рода встречаются, более или менее отчетливо, почти во всех обществах низшего типа, которые удалось внимательно изучить. В них они доминируют, как хорошо показали Юбер и Мосс, в верованиях и магических и религиозных практиках. Быть может, именно они лучше всего характеризуют сущностное различие между пралогической ментальностью и логическим мышлением. Чувствует ли последнее себя некомфортно в присутствии этих представлений? Идет ли речь о реальностях, существующих самих по себе, или только о весьма общих предикатах? Идет ли речь о едином и универсальном субъекте, своего рода духе или душе мира, или о множественности душ, духов, божеств? Или же эти представления подразумевают, как полагали многие миссионеры, одновременно и высшее божество, и бесконечное множество подчиненных сил? Особенностью логического мышления является требование ответа на эти вопросы. Оно не может одновременно допускать две альтернативы, которые, кажется, исключают друг друга. Напротив, особенностью пралогической ментальности является игнорирование этой необходимости. Будучи мистической по своей сути, она не видит никакой трудности в том, чтобы представлять себе и одновременно чувствовать идентичность единого и множественного, индивида и вида, а также даже самых разных существ в силу закона сопричастности. Именно в нем кроется ее руководящий принцип; именно им объясняется природа абстракции и обобщения, свойственных этой ментальности, и именно к нему еще, по большей части, мы должны будем свести формы деятельности, характерные для обществ низшего типа.
Глава
IV
Первобытная ментальность в ее отношении к языкам, на которых говорят в этих обществах
Существенные черты ментальности социальной группы должны, по-видимому, так или иначе отражаться в языке, на котором она говорит. Коллективные ментальные привычки не могут, в конечном счете, не оставить своих следов на способах выражения, которые также являются социальными фактами и на которые индивид имеет весьма незначительное влияние, если вообще имеет. Следовательно, ментальностям различных типов должны соответствовать языки с различной структурой. Однако не следует заходить слишком далеко, опираясь на столь общий принцип. Во-первых, мы не знаем, существует ли даже в низших обществах хоть одно, говорящее на своем языке, – я имею в виду язык, в точности соответствующий, согласно только что высказанной гипотезе, той ментальности, которая выражается в его коллективных представлениях. Напротив, вполне вероятно, что в результате миграций, смешений, поглощения одних групп другими, мы нигде не встретим условий, предполагаемых этой гипотезой. Даже в исторический период социальная группа часто перенимает язык другой группы, которая ее завоевала, или группы, которую завоевала она сама. Поэтому мы сможем с некоторой уверенностью устанавливать лишь весьма общие соответствия между характеристиками языков и чертами ментальности социальных групп, сосредотачиваясь исключительно на тех характеристиках, которые обнаруживаются в языках и в ментальности всех групп определенного порядка.
Во-вторых, языки обществ низшего типа все еще очень плохо изучены. Для огромного числа из них мы располагаем лишь словарями, зачастую весьма неполными. Они, возможно, позволяют предварительно отнести их к той или иной семье, но совершенно недостаточны для сравнительных исследований. По мнению тех, кто обладает наибольшим авторитетом в этом вопросе, создание сравнительной грамматики различных семейств человеческих языков было бы невыполнимой задачей.
Наконец, структура языков, на которых говорят в низших обществах, отражает одновременно и то, что свойственно их ментальным привычкам, и то, что у них общего с нашими. Пралогическая ментальность, как мы видели, не означает ментальность антилогическую. Нельзя брать за принцип, что для них должны существовать некие особые грамматики, специфически отличные от нашей грамматики. Поэтому приходится не затрагивать этих слишком обширных проблем, а искать более скромным путем, какое подтверждение сказанному мной о первобытной ментальности низших обществ может дать изучение их языков. Оставляя в стороне грамматику как таковую, я буду искать главным образом то, что могут раскрыть о ментальности этих обществ структура предложений и словарный запас. Примеры будут заимствованы предпочтительно из языков индейцев Северной Америки, которые были особенно хорошо изучены сотрудниками Этнографического бюро в Вашингтоне. Но я не премину привести и другие примеры, взятые из совершенно иных языковых групп, в качестве сравнения.
