Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 19)

Полезную помощь я также нашел у психологов, довольно многочисленных сегодня, которые вслед за Т. Рибо стремятся показать значение эмоциональных и моторных элементов в ментальной жизни вообще и даже в собственно интеллектуальной жизни. «Логика чувств» Рибо, «Психология эмоционального мышления» профессора Генриха Майера, чтобы назвать только эти две работы, раздвигают слишком узкие рамки, в которые традиционная психология, под влиянием формальной логики, пыталась заключить жизнь мысли. Ментальный механизм бесконечно более гибок, более сложен, более тонок и затрагивает гораздо больше элементов психической жизни, чем полагал слишком «упрощенный» интеллектуализм. Поэтому я извлек большую пользу из психологических замечаний Рибо. Тем не менее предпринятые мною исследования глубоко отличаются от его работ. Его анализ касается в основном сюжетов, интересных с эмоциональной, страстной или даже патологической точек зрения, взятых в нашем обществе, и он почти не изучает в них коллективных феноменов. Я же, напротив, ставлю своей целью определение наиболее общих законов коллективных представлений (включая их эмоциональные и моторные элементы) в самых низших из известных нам обществ.

II

То, что высшие ментальные функции должны изучаться сравнительным, то есть социологическим методом, не является новой идеей. Огюст Конт уже четко сформулировал ее в «Курсе позитивной философии». Он разделял изучение этих функций между биологией и социологией. Его знаменитая формула «Не человечество нужно определять через человека, а, напротив, человека через человечество» означает, что высшие ментальные функции остаются непостижимыми до тех пор, пока изучается только индивид. Чтобы понять их, необходимо рассматривать развитие вида. В ментальной жизни человека все, что не сводится к простой реакции организма на получаемые раздражения, по необходимости имеет социальную природу.

Идея была плодотворной. Но она не принесла своих плодов сразу, ни у самого Конта, ни у его более или менее прямых последователей. Для Конта путь был, так сказать, прегражден социологией, которую он счел возможным построить с нуля и которая в действительности была философией истории. Он полагал, что доказал, будто закон трех стадий точно выражает интеллектуальную эволюцию человечества, рассматриваемого как единое целое, а также эволюцию любого конкретного общества; следовательно, для обоснования науки о высших ментальных функциях ему не нужно было начинать со сравнительного изучения этих функций в различных типах человеческих обществ. Подобно тому как при составлении своей «таблицы функций головного мозга» он не руководствуется анатомией, будучи уверенным a priori (изначально, до всякого опыта), что работы анатомов подтвердят его классификацию и локализацию способностей, – точно так же для построения его теории высших ментальных функций в ее существенных чертах ему достаточно закона трех стадий, поскольку более частные законы неминуемо подойдут под него. Точно так же он построил свою доктрину по образцу развития средиземноморской цивилизации; но он a priori не сомневается, что открытые таким образом законы будут действительны для всех человеческих обществ. Таким образом, Конт действительно является в некотором смысле инициатором позитивной науки о ментальных функциях, и ему в значительной мере должна быть признана заслуга ее замысла и демонстрации того, что она должна быть наукой социологической. Но он не предпринимал фактических исследований, которых требует эта наука. Он даже не начинал их, и в то время, когда он писал свою «Позитивную политику», он, несомненно, осудил бы их как «праздные».

Однако это терпеливое и тщательное изучение ментальных явлений в различных типах человеческих обществ, необходимость которого Конт не осознал, было начато другими, и они упорно продолжали его, как ученые, а не как философы, с простой целью познания и классификации фактов. Я имею в виду антропологов и этнографов, и в частности английскую антропологическую школу. Капитальный труд ее главы, Э. Б. Тайлора, «Первобытная культура», вышедший в 1871 году и ознаменовавший дату в истории антропологической науки, указал путь многочисленной группе усердных и дисциплинированных сотрудников, чьи работы не уступают их образцу. Их заботами была накоплена значительная масса документов, касающихся институтов, нравов, языков так называемых диких или первобытных обществ, а вместе с тем и доминирующих в них коллективных представлений. В Германии, во Франции продолжались работы того же рода. В Соединенных Штатах Бюро этнологии Смитсоновского института издавало превосходные монографии об индейских племенах Северной Америки.

Но чем больше обогащалось собрание документов, тем более поразительным становилось некоторое единообразие фактов. По мере того как открывались или лучше изучались общества низшего типа в самых отдаленных уголках земного шара, а порой и на противоположных концах света, выявлялись удивительные аналогии между некоторыми из них, а часто даже точные сходства вплоть до мельчайших деталей: те же институты, те же религиозные или магические церемонии, те же верования и те же практики, касающиеся рождения и смерти, те же мифы и т. д. Сравнительный метод напрашивался, так сказать, сам собой. Тайлор в «Первобытной культуре» пользовался им постоянно и весьма успешно; так же поступал Фрэзер в «Золотой ветви», и так же – другие представители этой школы, такие как Хартленд и Эндрю Лэнг.

Поступая так, они стали подготовителями, необходимыми предшественниками позитивной науки о высших ментальных функциях. Но так же, как и Конт, хотя и по другим причинам, они ее не учредили. Почему применение сравнительного метода не привело их к этому? Было ли это из-за отсутствия постановки общих проблем, и, сравнив первобытные общества между собой, они не сравнили их с нашим? Нет; напротив, английская антропологическая школа, по примеру своего главы, всегда заботится о том, чтобы показать отношение «дикой» ментальности к «цивилизованной» ментальности и объяснить его. Но именно это объяснение и помешало им пойти дальше. У них оно было уже наготове. Они не искали его в самих фактах; оно было им навязано. Констатируя в низших обществах институты и верования, столь отличные от наших, они не задавались вопросом, не следует ли для их объяснения рассмотреть несколько гипотез. Они приняли как данность, что факты можно объяснить только одним-единственным способом. Проистекают ли коллективные представления рассматриваемых обществ из высших умественных функций, идентичных нашим, или их следует отнести к ментальности, которая отличается от нашей в какой-то определяемой степени? Эта альтернатива не приходила им в голову.

III

Не вдаваясь в критическое обсуждение метода, применяемого этими учеными2, и полученных ими результатов – обсуждение, которому я не смог бы придать должного размаха, – я хотел бы лишь в нескольких словах показать, какие последствия повлекли за собой для их доктрины вера в тождественность «человеческого духа», совершенно подобного самому себе с логической точки зрения, во все времена и во всех местах. Эта тождественность принимается школой как постулат или, лучше сказать, как аксиома. В ней нет нужды доказывать, ее даже не нужно формально формулировать: это принцип, который всегда подразумевается и слишком очевиден, чтобы на нем когда-либо останавливались. В результате коллективные представления первобытных людей, часто столь странные для нас, и не менее странные связи, которые мы констатируем между ними, не поднимают проблем, решение которых могло бы обогатить или изменить нашу концепцию «человеческого духа». Мы заранее знаем, что этот дух у них ничем не отличается от нашего. Все, что остается выяснить – это то, как ментальные функции, идентичные нашим, могли породить эти представления и эти связи. Здесь появляется общая гипотеза, столь дорогая английской антропологической школе: анимизм.

«Золотая ветвь» Фрэзера, например, хорошо показывает, каким образом анимизм объясняет множество верований и практик, которые так широко распространены в низших обществах и многочисленные следы которых сохраняются в нашем собственном обществе. Следует заметить, что эта гипотеза распадается на два этапа. Во-первых, первобытный человек, удивленный и взволнованный видениями, которые предстают ему в снах – где он вновь видит мертвых и отсутствующих, разговаривает с ними, сражается с ними, слышит их и осязает, – верит в объективную реальность этих представлений. Для него, следовательно, его собственное существование двойственно, как и существование мертвых или отсутствующих, которые ему являются. Он одновременно признает свое нынешнее существование в качестве живого и сознательного индивида, и свое существование в качестве отделяемой души, которая может стать внешней и проявляться в виде «призрака». Здесь якобы имеет место универсальное верование среди первобытных людей, потому что все они подвержены неизбежной психологической иллюзии – источнику этого верования. Во-вторых, желая объяснить природные явления, которые поражают его чувства, то есть назначить им причину, он немедленно обобщает то объяснение, которое он дал своим снам и галлюцинациям. Во всех существах, за всеми природными явлениями они видят «души», «духов», «воли», подобные тем, которые, как они полагают, они обнаружили в себе, в своих товарищах, в животных. Наивная логическая операция, но не менее спонтанная и не менее неизбежная для ума «первобытного человека», чем психологическая иллюзия, которая ей предшествует и на которой она основывается.