Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 18)
Следовательно, практики и способы действия первобытных людей, абсурдные с нашей точки зрения, являются, напротив, с их точки зрения совершенно легитимными и когерентными. Раз мистические силы – это все и делают все в мире, именно по этому принципу следует регулировать свою мысль и свое поведение. Делать иначе было бы абсурдно, и, вдобавок, опасно. Ошибочно говорить просто, что первобытные люди боятся и уважают только силу, ибо они не имеют никакого представления о том, что мы называем этим именем. Сила, к которой они питают страх и уважение, есть мистическая сила, и этот страх и это уважение вдохновляют все способы чувствовать, мыслить и действовать, которыми выражается в них состояние развития обществ, частью которых они являются.
Заключение
Теоретический интерес, который представляет изучение первобытной ментальности для психологии и философии человеческого духа, очевиден. Мы не будем на нем останавливаться. Именно на его практический интерес, напротив, мы хотим обратить внимание в заключение.
В своих отношениях с первобытными людьми европейцы часто переходят от удивления к удивлению перед поведением, которое они не научились ни интерпретировать, ни понимать. Нет ничего более характерного в этом отношении, чем удивление, гнев, обескураженность или изумленное возмущение, которое, в зависимости от их темперамента, вызывает у белых то, как туземцы оценивают медицинскую помощь, объектом которой они являются. Отсутствие благодарности является правилом почти повсюду, в Конго, в Южной Африке, так же как в Новой Гвинее, на Суматре, на Борнео и на островах Фиджи. Более того, постоянно случается, что раненые и больные, однажды вылеченные, требуют подарков от тех, кто их лечил. Туземец Южной Африки, вылеченный Маккензи от ужасной раны, которую тигр нанес ему на лицо, приходит навестить своего спасителя и, нимало не благодаря его, напоминает всю историю своей раны и полученного ухода. Он заключает: «Мой рот не совсем на том месте, где он был обычно… но рана полностью зажила… Все говорили, что я не выживу; ваши травы спасли меня. Вы теперь мой белый. Пожалуйста, дайте мне нож». Маккензи не верит своим ушам: «Что вы говорите? – У меня нет ножа: дайте мне один, пожалуйста. Видите ли… вы теперь мой белый, и именно к вам я буду приходить просить все» (В, 479). Уильямс констатирует, что в Сомосомо (острова Фиджи) любой туземец, которому он давал лекарство, считал его обязанным дать ему еды, что факт получения еды составлял для больного право требовать одежды, и что дар одежды давал ему право требовать все, что он хотел, и разражаться оскорблениями в случае отказа (В, 482). Все европейцы, которым мы обязаны такими рассказами, меньше удивлялись бы этому, если бы лучше знали первобытную ментальность. Тщательный и длительный уход, который расточает европейская медицина, непостижим для первобытных людей. Болезнь вызвана магическими чарами. Излечение происходит через более сильные чары, проводником которых является лекарство, оно должно было бы, следовательно, быть немедленным, оно могло бы быть таковым, если бы белый этого хотел, ибо его мистические силы очень велики. Почему он этого не хочет? К чему эти сложности, эти предписания, эти перевязки? К чему все эти задержки? Вместо благодарности, это скорее подозрение и беспокойство, которые испытывает первобытный человек. Белый должен быть ему благодарен за то, что он проявляет столько терпения и соглашается на столько непонятных формальностей. Тем более что они не представляются ему лишенными серьезных неудобств. Принимая уход белого, кто знает, каким опасностям он подвергается? В ткани сопричастностей и мистических антагонизмов, которая составляет мир в его глазах, жизнь первобытного человека обеспечена только в рамках и с опорой, так сказать, на мистические силы, свойственные его группе и его расе. Он получил гостеприимство белого, ел его пищу, принимал его лекарства, подвергся, следовательно, целой совокупности чуждых мистических действий, которые рискуют отрезать его от его группы, лишить его привычных мистических опор. Он отныне изолирован. Вызвав эту мистическую изоляцию, белый взял на себя тяжелую ответственность, все последствия которой он должен принять, помогая тому, кого он лечил, делая ему подарки, ибо он отныне его белый и должен заменять ему защитников-покровителей, которых своими магическими операциями он, возможно, лишил его. Доказательство тому – все услуги, оказанные им белыми, вызывают у первобытных людей те же требования: конголезец, вот-вот готовый утонуть, спасен белым. Он требует у него подарок и, получив отказ, разражается дерзостями (В, 495); миссионеры воспитывают, кормят, одевают, дают жилье конголезским детям, родители считают, что им должны доплатить в придачу. (В, 496). Это потому, что все эти услуги рискуют повлечь для тех, кто их получает, самые ужасные мистические последствия и требуют, чтобы белый завершил свое дело, поддерживая отныне постоянно своего подопечного под защитой, которая для первобытного человека неразрывно одновременно материальна и мистична.
Между белыми и первобытными людьми ошибки и недоразумения, пусть не всегда столь полные, как в случаях, о которых я только что рассказал, тем не менее, возникают ежеминутно. Однако, чтобы с пользой воздействовать на население, чтобы получить от него то, что желают, чтобы заставить его принять преимущества, которые ему приносят, необходимо понимать его и уметь заставить себя понять. С первобытными людьми задача особенно деликатна, ибо ментальности, подобные нашим, и ментальности, подобные их, не созданы для того, чтобы легко проникать друг в друга. Было бы, следовательно, высочайшей важности – нет нужды настаивать больше, чтобы показать это, – чтобы исследователи, администраторы и колонисты были точно информированы о ментальных особенностях, свойственных первобытным племенам, на которые они призваны оказывать влияние, которое может быть действительно цивилизующим только при этом непременном условии. В этом раскрывается все практическое значение изучения первобытной ментальности, которое приносит нам именно эти сведения.
Ментальные функции в низших обществах
Введение
I
Представления, называемые коллективными, если определять их в общих чертах и без углубления, можно узнать по следующим признакам: они общие для членов данной социальной группы; они передаются в ней из поколения в поколение; они навязываются индивидам и пробуждают в них, в зависимости от случая, чувства уважения, страха, поклонения и т. д. по отношению к своим объектам. Их существование не зависит от индивида. Не то чтобы они подразумевали некий коллективный субъект, отличный от индивидов, составляющих социальную группу, но потому, что они предстают с такими чертами, которые нельзя объяснить лишь рассмотрением индивидов как таковых. Именно поэтому язык, хотя он и существует, строго говоря, только в умах говорящих на нем индивидов, тем не менее является несомненной социальной реальностью, основанной на совокупности коллективных представлений. Ибо он навязывается каждому из этих индивидов, он предшествует им и переживает их.
Отсюда немедленно вытекает весьма важное следствие, на котором справедливо настаивали социологи и которое ускользнуло от антропологов. Чтобы понять механизм институтов (особенно в низших обществах), нужно прежде всего избавиться от предрассудка, состоящего в вере в то, что коллективные представления вообще и представления низших обществ в частности подчиняются законам психологии, основанной на анализе индивидуального субъекта. Коллективные представления имеют свои собственные законы, которые невозможно открыть – особенно когда речь идет о первобытных людях1 – путем изучения «белого, взрослого и цивилизованного» индивида. Напротив, именно изучение коллективных представлений и их связей в низших обществах, несомненно, сможет пролить некоторый свет на генезис наших категорий и наших логических принципов. Дюркгейм и его сотрудники уже привели несколько примеров того, чего можно достичь, следуя по этому пути. Несомненно, он приведет к позитивной и новой теории познания, основанной на сравнительном методе.
Эта великая задача не может быть выполнена иначе как путем ряда последовательных усилий. Быть может, подступы к ней облегчатся, если сначала определить наиболее общие законы, которым подчиняются коллективные представления в низших обществах. Искать, каковы именно руководящие принципы первобытной ментальности, и как эти принципы проявляют свое присутствие в институтах и практиках – такова предварительная проблема, составляющая предмет настоящей работы. Без трудов моих предшественников – антропологов и этнографов разных стран – и в особенности без тех указаний, которые дали мне работы французской социологической школы, о которой я только что упомянул, я не мог бы и надеяться ни разрешить этот вопрос, ни даже поставить его в полезной форме. Только анализ многих, и притом важнейших, коллективных представлений, проделанный этой школой (таких как представления о священном,