Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 32)

Точно так же и с динамической точки зрения, порождение существ и явлений, появление того или иного события являются результатом мистического действия, которое передается, при тех же мистических условиях, от одного предмета или существа к другому. Они зависят от сопричастности, которая представлена в самых разнообразных формах: контакт, перенос, симпатия, действие на расстоянии и т. д. В большом числе обществ низшего типа обилие дичи, рыбы или фруктов, регулярность смен времен года и дождей связаны с выполнением определенных церемоний определенными людьми или с присутствием, со здоровьем священной персоны, которая обладает особой мистической силой. Или же новорожденный ребенок испытывает последствия всего, что делает его отец, что он ест и т. д. Индеец на охоте или на войне удачлив или неудачлив в зависимости от того, воздерживается ли его жена, оставшаяся в лагере, от такой-то еды или таких-то действий. Отношения такого рода бесчисленны в коллективных представлениях. То, что мы называем естественными причинно-следственными связями между событиями, остается незамеченным или имеет лишь минимальное значение. Именно мистические сопричастности занимают первое место, и часто вообще все место.

Вот почему первобытная ментальность может быть названа пралогической с таким же полным правом, как и мистической. Это два аспекта одного и того же фундаментального свойства, а не две различные характеристики. Эта ментальность, если рассматривать более конкретно содержание представлений, будет называться мистической, а пралогической – если обращать внимание на их связи. Пралогическое также не должно означать, что эта ментальность представляет собой своего рода предшествующую стадию во времени до появления логического мышления. Существовали ли когда-либо группы людей или предлюдей, чьи коллективные представления еще не подчинялись логическим законам? Мы этого не знаем: во всяком случае, это весьма маловероятно. По крайней мере, первобытная ментальность (ментальность обществ низшего типа), которую я называю пралогической за неимением лучшего названия, вовсе не обладает таким характером. Она не является антилогической; она также не является алогической. Называя ее пралогической, я хочу лишь сказать, что она не стремится в первую очередь, как наша мысль, избегать противоречий. Она подчиняется прежде всего закону сопричастности. Будучи так направленной, она не упивается без причины противоречием (что регулярно делало бы ее для нас абсурдной), но она также не думает его избегать. Чаще всего она к нему безразлична. Отсюда и проистекает то, что за ней так трудно следовать.

Эти черты применяются, как уже было сказано, только к коллективным представлениям и их связям. Рассматриваемый как индивид, в той мере, в какой он мыслит и действует независимо, если это вообще возможно от этих коллективных представлений, первобытный человек чаще всего будет чувствовать, судить и вести себя так, как мы и ожидали бы. Умозаключения, которые он сделает, будут именно теми, которые показались бы нам разумными в данных обстоятельствах. Если он убил, например, двух животных, а найти может только одного, он задастся вопросом, куда делось второе, и будет его искать. Если его застанет и будет беспокоить дождь, он пойдет искать укрытие. Если он встретит дикого зверя, он постарается придумать, как от него спастись и т. д. Но из того факта, что в подобных ситуациях первобытные люди рассуждают так же, как мы, что они ведут себя так же, как мы (что делают и самые умные животные в самых простых случаях), не следует, что их ментальная активность всегда подчиняется тем же законам, что и наша. На самом деле, будучи коллективной, она имеет свои собственные законы, первым и самым общим из которых является закон сопричастности.

Сама материя, на которую направлена эта ментальная активность, уже подверглась воздействию закона сопричастности. Ибо коллективные представления – это нечто совершенно иное, нежели наши понятия. Последние, являясь материей для наших логических операций, уже вытекают, как известно, из предшествующих операций того же рода. Простое произнесение абстрактного общего термина: человек, животное, организм – виртуально содержит большое количество суждений, которые подразумевают определенные отношения между множеством понятий. Но коллективные представления первобытных людей не являются, подобно нашим понятиям, продуктом собственно интеллектуального труда. Они содержат в качестве составных частей эмоциональные и моторные элементы, и, главное, они подразумевают, вместо концептуальных включений и исключений, сопричастности, более или менее четко определенные, но, как правило, живо переживаемые.

Почему, например, изображение, портрет для первобытных людей – это нечто совершенно иное, чем для нас? Откуда берется то, что они приписывают им мистические свойства, доказательство чему мы видели выше? Очевидно, потому, что всякое изображение, всякое воспроизведение «сопричастно» природе, свойствам, жизни того, чьим изображением оно является. Сопричастность эту не следует понимать как разделение, как если бы портрет, например, забирал часть суммы свойств или жизни, которой обладает оригинал. Первобытная ментальность не видит никакой трудности в том, чтобы эта жизнь и эти свойства находились одновременно в оригинале и в изображении. В силу мистической связи между ними, связи, представленной законом сопричастности, изображение является оригиналом, подобно тому как бороро являются арарами. Поэтому от него можно получить то, что получают от оригинала, на него можно воздействовать, воздействуя на изображение. Точно так же, если вожди манданов позволяют Кэтлину нарисовать их портреты, они не будут спать спокойно своим последним сном, когда окажутся в своих могилах. Почему? Потому что, в силу неизбежной сопричастности, то, что произойдет с их изображением, отданным в чужие руки, будет ощущаться ими после их смерти. И почему племя так беспокоится при мысли о том, что покой его вождей будет таким образом нарушен? Очевидно, – хотя Кэтлин об этом и не говорит, – потому что благополучие племени, его процветание, само его существование зависят, опять же в силу мистической сопричастности, от состояния его вождей, живых или мертвых.

Аналогичные соображения применимы и к другим коллективным представлениям, мистический характер которых мы показали – например, к имени и тени. Есть одно представление, на котором, однако, нам следует остановиться подробнее, поскольку оно служит точкой опоры для целой теории первобытной ментальности. Это представление о «душе», отправная точка доктрины, известной под названием анимизма, принцип которой Тайлор излагает в следующих терминах: «Кажется, что люди, способные мыслить, но находящиеся еще на низшей ступени цивилизации, были глубоко впечатлены двумя группами биологических проблем. Во-первых, в чем разница между живым телом и мертвым; какова причина сна, бодрствования, обморока, болезни, смерти? Во-вторых, что это за человеческие формы, которые появляются в снах и видениях? Размышляя над этими двумя группами явлений, древние философы-дикари, несомненно, сделали свой первый шаг, придя к выводу, что у каждого человека очевидно есть две принадлежащие ему вещи: его жизнь и его призрак (фантом). Обе они явно находятся в тесной связи с телом: жизнь, давая ему способность чувствовать, мыслить и действовать; призрак, будучи его изображением или его вторым «я»; обе они, кроме того, представляются как отделимые от тела вещи: жизнь может уйти и оставить тело бесчувственным или мертвым; призрак может являться людям, находящимся очень далеко от этого тела. Второй шаг… состоит просто в том, чтобы объединить жизнь и призрак. Поскольку оба они принадлежат телу, почему бы им не принадлежать и друг другу, почему бы им не быть проявлениями одной и той же души?.. В любом случае это соответствует реальной концепции личной души или духа у низших рас, которая может быть определена в следующих терминах: человеческий образ без толщины, без тела, по своей природе – нечто вроде пара, пленки, тени, причина жизни и мысли в индивиде, которого она оживляет, госпожа личного сознания и воли своего телесного владельца, прошлого или настоящего; способная покидать свое тело и внезапно появляться в разных местах, чаще всего неосязаемая и невидимая, но тем не менее проявляющая физическую силу, в частности, появляющаяся перед людьми, спящими или бодрствующими, как призрак, отделенный от тела, с которым он имеет сходство; продолжающая существовать и являться людям после смерти этого тела; способная входить в тела других людей, овладевать ими и действовать в них, а также в телах животных или даже в неодушевленных предметах… Это доктрины, которые в высшей степени соответствуют очевидному свидетельству человеческих чувств, интерпретируемому первобытной философией, искренне логичной и рациональной»98.

Это действительно излюбленная идея Тайлора: анимизм является тем более последовательной в самой себе и логически удовлетворительной доктриной, чем ближе к ее истоку ее берут, то есть в ее самой примитивной форме. Позже, усложняясь новыми элементами, пытаясь разрешить более сложные проблемы, обобщаясь, она становится неясной и запутанной. Вначале же она обладает идеальной ясностью, потому что, так сказать, навязывает себя наивному размышлению «философа-дикаря» в присутствии фактов. И то удовлетворение, которое этот философ находил в своей гипотезе, ученый сегодня, в свою очередь, испытывает, констатируя, что эта гипотеза является спонтанным и универсальным продуктом интеллектуальной активности, всегда одинаковой в своей основе и движимой, как и его собственная, логической потребностью дать ответ на проблемы, которые факты ставят перед интеллектом.