Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 34)

Я приведу только два примера. «Трудно сказать с точностью, как фиджийцы представляют себе сущность бессмертной части человека. Слово yalo имеет следующие значения. Yalo, за которым следует суффиксальное местоимение, означает душу (mind); например, yalo-ngu. Yalo с отдельным притяжательным местоимением означает дух (spirit); yalo yalo с отдельным притяжательным местоимением означает тень (shadow). Из того факта, что притяжательное местоимение было суффиксом, мы можем заключить, что душа рассматривалась как столь же тесно связанная с телом человека, как его рука, тогда как его «дух» мог быть от нее отделен»108. У якутов «элементарная душа предмета вообще (ichchi), которая, как кажется, выражает выражает просто его акт существования, отличается от души живых объектов (sur). Жизнь начинается там, где начинается дыхание (ty). Таким образом, живые объекты имели бы как бы двойную душу, ichchi и sur; мертвые или часто болеющие животные теряют свою sur и сохраняют только свою ichchi, которая исчезает также в случае смерти. У человека, а из животных только у лошади, есть тройная душа: ichchi, sur и kut. Человеческая kut маленькая, не больше маленького кусочка угля. Иногда шаман вызывает из-под земли, в левой (женской) части дома, kut больных… kut иногда покидает человека во время сна и блуждает далеко. Если с ней случается несчастье во время путешествия, ее владелец заболевает. kut подобна неясному изображению, как тень. Поскольку тень имеет три части, одну большую и бледную, одну маленькую и более темную, и совершенно темный центр, так и у человека три души. Когда он теряет одну, он чувствует недомогание; когда он теряет две, он болен; когда он теряет все три, он умирает»109. Хаотичность этого наблюдения и очевидная невозможность согласовать его различные части с данными определениями показательны: они могут помочь понять, чем на самом деле является так называемая множественность душ.

Примечательно, что, не думая о пралогической и мистической ментальности, даже не рассмотрев занимающую меня проблему, доктор Пехуэль-Леше приходит к тому же выводу, что и я, касательно множественности душ. Я сожалею, что не могу воспроизвести здесь подробности его дискуссии, которая весьма интересна. «Если бы мы поспешно сделали вывод, – говорит он, – мы могли бы говорить о вере в две души, даже в три или четыре души. Сначала это была бы сила (Potenz), созидательный принцип (сущность предков, переходящая к потомкам), возможно, также часть универсальной души. Затем личная или специфическая душа. Наконец, душа-сон и блуждающая душа или душа пустыни (Wildnisseele). Но такая концепция была бы неточной»110. На мой взгляд, эти различные души выражают сопричастности, не сводимые к логической понятности, хотя они являются самой естественной вещью в мире для пралогической ментальности. Это можно показать с достаточной очевидностью на примере этой «души пустыни», которую мисс Кингсли называет «душой леса или кустарника» (bush-soul).

Негры Калабара, сообщает она, признают 4 души: ту, что переживает смерть, тень на дороге, душу-сон и лесную душу (bush-soul). Эта последняя всегда имеет форму лесного животного, никогда – растения. Иногда, когда человек болен, это происходит потому, что его душа-лес сердится, что ею пренебрегают. Вызывают знахаря. Поставив этот диагноз, он предписывает принести какую-либо жертву оскорбленной душе… Души-леса обычно одни и те же для человека и его сыновей, для матери и ее дочерей… Иногда все дети имеют лесную душу отца, в других случаях – матери111… Ни один непосвященный не может увидеть свою собственную лесную душу. Это не значит, что эта душа объединена со всеми кабанами, например, или со всеми леопардами; речь идет о конкретном кабане или леопарде, или другом животном… Когда душа-лес умирает, человек, соединенный с ней, также умирает. Поэтому, если охотник, убивший ее, может быть обнаружен – что невозможно, если только знахарь не был свидетелем катастрофы, – он должен выплатить компенсацию семье покойного. И наоборот, когда человек, соединенный с душой-лесом, умирает, животное также должно умереть112. Мисс Кингсли собрала очень точные данные о болезнях этой души-леса, а также о болезнях души-сна, и о лечении, которое эти болезни требуют.

Совершенно аналогичное представление существовало в Центральной Америке; Гейдж рассказывает о гватемальцах эту странную историю: «Многие под влиянием дьявола верят, что их жизнь зависит от жизни того или иного животного (которого они принимают за своего духа-покровителя); они думают, что если это животное умирает, они тоже должны умереть. Когда его преследуют охотники, их сердце бьется; когда оно теряет силы, они падают в обморок…»113 Речь здесь, очевидно, идет о душе-лесе.

Таким образом, мы не находим у первобытных людей ничего, что точно соответствовало бы единой душе, которая, согласно Тайлору, проявлялась бы в двойной форме призрака и жизненного принципа. Без сомнения, они повсеместно верят в объективную реальность того, что они видят во сне, и они повсеместно убеждены, что духи (ghosts) умерших возвращаются, по крайней мере в течение некоторого времени, чтобы преследовать те места, где они обитали при жизни. Но то, что мы только что увидели, ясно доказывает, что их коллективные представления на этот счет не происходят из потребности объяснить себе эти явления и дать им отчет с помощью единого понятия «души». Я бы сказал, напротив, что изначально (в той мере, в какой использование этого термина допустимо) идеи души не было у первобытных людей. То, что занимает ее место, – это в целом весьма эмоциональное представление об одной или нескольких сопричастностях, которые сосуществуют и переплетаются, не сливаясь еще в ясном сознании подлинно единой индивидуальности. Член племени, тотема, клана чувствует себя мистически единым со своей социальной группой, мистически единым с видом животного или растения, который является его тотемом, мистически единым со своей душой-сном, мистически единым со своей душой-лесом и т. д.

Эти причастия, интенсивность которых возобновляется и возрастает в определенные моменты (священные церемонии, обряды инициации и другие), ни в коей мере не мешают друг другу. Им не нужно выражаться через определенные понятия, чтобы их глубоко чувствовали, и чтобы их чувствовали все члены группы. Позже, когда эти церемонии и эти обряды перестанут пониматься, а затем и практиковаться, эти сопричастности, сохраненные в обычаях и в мифах, выпадут в осадок, так сказать, в форме «множественных душ», как это произошло у негров Калабара, так хорошо изученных мисс Кингсли. А еще позже, совсем близко к нам, как показывает пример греков, эти множественные души в свою очередь кристаллизуются в единой душе, хотя различие между жизненным принципом и духовным гостем тела останется видимым. Словом, «душа» в собственном смысле слова, которая служит отправной точкой для теории Тайлора и которая, по его мнению, является объектом первобытной доктрины дикаря, возникает, на мой взгляд, только в обществах относительно продвинутого типа. Если он спроецировал ее так далеко в прошлое, то не потому, что не знал фактов (сам Тайлор приводит ряд фактов, где множественность «душ» прямо указана). Но его интерпретация этих фактов была как бы навязана ему его постулатом, согласно которому ментальность обществ низшего типа подчиняется тем же логическим законам, что и наше мышление. Давайте отбросим этот постулат: тотчас же проявляется мистический и пралогический характер этой ментальности, а вместе с ним и закон сопричастности, который управляет ее коллективными представлениями. С этого момента концепт души больше не может рассматриваться иначе, как продукт уже развитой мысли, все еще неизвестной первобытным обществам.

III

В ментальной жизни первобытных людей коллективные представления редко выступают в изолированном состоянии, вне тех отношений, в которые они чаще всего вовлечены. Мистический характер, который является их существенным свойством, с необходимостью влечет за собой мистические же отношения между их различными объектами. Таким образом, можно было бы, так сказать, a priori (изначально, независимо от опыта) допустить, что тот же закон сопричастности, который управляет формированием коллективных представлений, управляет также и связями, которые устанавливаются между ними. Чтобы подтвердить этот вывод, достаточно будет исследовать, как в пралогической ментальности реализуются главные отношения существ и объектов между собой.

В первую очередь, само существование социальных групп в его отношениях с существованием индивидов, их составляющих, чаще всего представляется (и чувствуется одновременно с представлением) как сопричастность, причастие или, точнее, как комплекс сопричастностей и причастий. Эта черта проявляется более или менее отчетливо во всех первобытных обществах, о которых мы имеем достаточно подробные и достоверные сведения. Она была полностью освещена в двух работах Спенсера и Гиллена о племенах Центральной Австралии. У арунта «каждый индивид является прямой реинкарнацией предка из alcheringa (мифический период) или части духа животного из alcheringa… Тотем каждого человека рассматривается как то же самое, что и он сам. С другой стороны, предполагается, что каждая тотемическая группа оказывает прямое влияние на большее или меньшее изобилие растения или животного, чье имя она носит»114. Наконец, каждый тотем мистически связан с определенной местностью, с частью пространства, границы которой хорошо определены и которая всегда занята духами тотемических предков115 (local relationship).