Коллективное представление здесь совершенно подобно тому, которое так сильно удивило фон ден Штайнена, когда бороро сказали ему «хладнокровно», что они на самом деле являются arara (арарами), а трумаи – что они на самом деле являются водными животными. Каждый индивид является одновременно тем или иным человеком, той или иной женщиной, ныне живущими, тем мифическим предком (человеком или получеловеком), который жил в сказочные времена alcheringa, и в то же время он является своим тотемом, то есть он мистически сопричастен сущности вида животного или растения, чье имя он носит. Глагол «быть» (который, впрочем, отсутствует в большинстве языков обществ низшего типа) не имеет здесь обычного значения связки в языках, на которых говорим мы. Он означает нечто иное, и даже больше. Он охватывает коллективное представление и сознание проживаемой сопричастности, своего рода симбиоз через тождество сущности. Вот почему только члены определенной тотемической группы имеют право совершать церемонии intichiuma, цель которых – обеспечить регулярное размножение определенного вида животных или растений116. Из этого проистекают представления, церемонии, танцы – в масках, раскрасках, костюмах, татуировках или без них, – которые встречаются во многих первобытных обществах и преследуют ту же цель (танцы бизона у индейцев Северной Америки, оленя у уичолей Мексики, танцы змеи у зуньи и в других пуэбло и т. д.).
В австралийских племенах Спенсер и Гиллен уловили, так сказать, на месте преступления, не только мистическое и утилитарное значение церемоний intichiuma, но и интимную связь между индивидом, его тотемической группой и его тотемическим видом – связь, которую невозможно выразить понятием именно потому, что это чисто мистическое отношение состоит в сопричастности, несовместимой с рамками логического мышления. «Можно было бы подумать, что речь идет просто о подражании жестам некоторых животных; но церемонии имеют гораздо более глубокий смысл, ибо каждый актер представляет индивидуального предка времен alcheringa… Именно как реинкарнация части-духа (которая никогда не умирает) получеловека-предка родился каждый член племени; и, следовательно, однажды родившись, он с необходимостью носит имя животного или растения, чьим превращением или потомком был предок из alcheringa»117. Церемонии и танцы имеют, таким образом, своей целью и результатом возрождение и поддержание посредством нервного возбуждения и двигательного опьянения (имеющих свои аналоги в более развитых обществах) того причастия сущности, в котором сливаются воедино нынешний индивид, предковое существо, которое возрождается в нем, и вид животного или растения, который является его тотемом. Для нашей ментальности здесь с необходимостью наличествуют три различные реальности, сколь бы тесным ни было их родство. Для пралогической ментальности эти три составляют одну, оставаясь при этом тремя.
Таким образом, действие, оказываемое церемониями на тотемический вид, более чем непосредственно: оно имманентно. Как мог первобытный человек усомниться в их эффективности? Самая прочная логическая достоверность бледна по сравнению с чувством симбиоза, которое сопровождает коллективные представления, так проживаемые и претворяемые в действие.
Другой аспект этой сопричастности, или лучше сказать этого причастия, открывается нам в роли, которую играют в индивидуальной и коллективной жизни арунта священные предметы, называемые churinga. Эти предметы (куски камня или дерева продолговатой формы, обычно украшенные мистическими рисунками) бережно содержатся в священном хранилище, к которому женщины и дети не смеют приближаться. Каждая местная тотемическая группа имеет свои собственные. С точки зрения логического мышления было бы трудно точно определить, чем являются или чем не являются churinga. Внешние души индивидов, носители духов предков и, возможно, сами тела этих предков, субстраты тотемического существования, резервуары жизненной силы – они являются всем этим поочередно и одновременно. Чувство их мистической силы достигает максимума интенсивности в момент церемоний инициации, значение которых будет рассмотрено ниже118. Но уже сейчас я могу отметить, ссылаясь на Спенсера и Гиллена, каким религиозным уважением окружены churinga, с какой заботой о них пекутся, с каким благоговением и мерами предосторожности к ним прикасаются. «Во время всей операции (то есть осмотра churinga, которые были одолжены соседнему племени и которые то только что вернуло) присутствие churinga, по-видимому, вызывает почтительное молчание, как если бы туземцы действительно верили, что духи умерших, которым они когда-то принадлежали, присутствуют там; и, пока идет осмотр, никогда не услышишь, чтобы кто-то из них повысил голос громче шепота»119. Иногда сами выражения наблюдателей подсказывают идею сопричастности: «Человек, владеющий churinga, например churinga-змеей, будет непрерывно тереть ее рукой; при этом он будет нараспев читать историю змеи из alcheringa и мало-помалу придет к ощущению, что между ним и священным предметом существует особая связь; что какая-то сила переходит от предмета к нему, а также от него к предмету»120. Стоит ли удивляться, что churinga затем представляется, или точнее, ощущается как живое существо? Это совершенно иное, нежели кусок дерева или камня. Он интимно соединен с предком; он испытывает эмоции, как мы, и эти эмоции можно успокоить, поглаживая его рукой, подобно тому как мы успокаиваем живых людей121.
От сопричастности, непосредственно представляемой и в данный момент ощущаемой, такой, какой ее описывают фон ден Штайнен и Спенсер и Гиллен, легко перейти к верованиям, столь распространенным в обществах низшего типа, которые утверждают родство между человеком и животными, или скорее между определенными группами людей и определенными животными. Эти верования часто выражаются в мифах. Уже у арунта Спенсер и Гиллен собрали множество рассказов о полулюдях-полуживотных, которые устанавливают живой переход от одних к другим. Часто сами термины, используемые наблюдателями, весьма показательны. Так, в одной тотемической церемонии говорится, что «этот определенный человек-крыса или крыса-человек – ибо идентичность человеческого индивидуума поглощается идентичностью объекта, с которым он связан и от которого, как предполагается, он ведет свое происхождение – этот человек-крыса отправился… в Валийиру, где он умер и где его дух остался связанным, как обычно, с churinga»122. Спенсер и Гиллен видят в этих мифических представлениях «попытку описать, как человеческие существа произошли от существ нечеловеческих, которые имели различные формы. Некоторые представляли животных, другие растения. Но во всех случаях мы должны рассматривать их как промежуточные этапы в переходе от предка-животного или растения к человеческому индивидууму, который носит его имя, как и имя своего тотема»123.
В более развитых обществах представление об этих мифических животных несколько иное. Предки тотемических групп уже не являются животными, полностью подобными тем, что существуют сейчас, но они мистически обладают одновременно как животной, так и человеческой природой. В них, так сказать, проецируется сопричастность, которая составляет единство социальной группы и ее тотемического животного. Например, в Британской Колумбии «я попытался узнать от него (от моего обычного информатора), была ли племя известно под именем «выдр», считали ли они выдр своими предками и уважали ли они этих животных, воздерживаясь от их убийства и охоты на них. В ответ на этот вопрос он улыбнулся и покачал головой. Позже он объяснил, что они, несомненно, верили, что их далеким предком была выдра, но они не думали, что это был тот же вид выдры, который существует сегодня. Выдры, от которых они происходили, были людьми-выдрами, а не животными; они обладали способностью оставлять форму мужчины или женщины, чтобы принимать форму выдры. Все животные в былые времена были такими. Это были не просто обычные животные, и ничего более; они были также и людьми, и могли по желанию принимать либо человеческую форму, либо форму животного, надевая или снимая шкуру зверя… У томпсонов в их языке есть специальный термин, чтобы отличать этих мистических существ от обычных животных»124.
Таким же образом, через мистические сопричастности, объясняются родственные связи, которые общества низшего типа считают естественными и очевидными, какими бы смешными или невообразимыми они ни казались глазам европейских наблюдателей. Негритянский король Кенгеза, как рассказывает Дю Шайю, отказывается есть мясо, которое ему подают. «Оно roondah (табу) для меня», – говорит он. Он объяснил, что мясо Bos brachiceros было запрещено его семье… по той причине, что много поколений назад одна женщина родила теленка вместо ребенка. Я засмеялся, но король очень серьезно ответил, что мог бы показать мне женщину из другой семьи, чья бабушка родила крокодила, и таким образом крокодил стал roondah для этой семьи… Они придерживаются религиозной щепетильности в этом вопросе… с трудом можно найти человека, для которого какая-либо пища не была бы roondah»125. Нет нужды настаивать на верованиях этого рода, которые являются наиболее распространенными. Опыт в тех очень редких случаях, когда он может свидетельствовать, бессилен против них. Раджа Брук рассказывает историю человека, которому аллигатор, несмотря на его мистическое родство с этим животным, искалечил ногу. «Я спросил его, не отомстил ли он племени аллигаторов. – Нет, – ответил он, – у меня никогда не было желания убить аллигатора, поскольку сны моих предков всегда запрещали такое действие. Я не могу объяснить себе, как аллигатору пришла в голову идея напасть на меня. Должно быть, он принял меня за чужака; и духи, увидев эту ошибку, спасли мне жизнь»126.
