Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 30)

Следовательно, мы вправе сказать, что эта ментальность отличается от нашей гораздо больше, чем это мог бы дать понять язык сторонников анимизма. Когда нам описывают мир, населенный призраками, духами и фантомами для людей из низших обществ, мы сразу вспоминаем, что верования такого рода не полностью исчезли в цивилизованных странах. Не говоря уже о спиритизме, мы вспоминаем истории о призраках, которыми изобилует наш фольклор, и возникает искушение думать, что разница заключается лишь в степени. Несомненно, в наших обществах подобные верования можно рассматривать как пережиток, свидетельствующий о более древнем и когда-то более распространенном ментальном состоянии. Но не будем видеть в них точную картину, пусть даже и ослабленную, ментальности первобытных людей. Ведь даже для наименее образованных членов нашего общества истории о призраках, духах и т. д. относятся к области сверхъестественного: между этими видениями, этими магическими действиями и фактами, предоставляемыми обыденным восприятием и опытом среди бела дня, линия разграничения остается четкой. Для первобытных людей, напротив, этой линии не существует. Один род восприятий и действий столь же естественен, как и другой, или, лучше сказать, нет двух различных родов.

Суеверный человек, а часто и религиозный человек нашего общества, верит в два порядка реальностей: одни видимые и осязаемые, подчиненные необходимым законам движения, другие невидимые, неосязаемые, «духовные», образующие как бы мистическую сферу, обволакивающую первые. Но для ментальности низших обществ не существует двух соприкасающихся миров, отличных и в то же время солидарных друг с другом, в той или иной степени взаимопроникающих. Существует только один. Всякая реальность является мистической, как и всякое действие, а следовательно, и всякое восприятие.

Глава II | Закон сопричастности

I

Если коллективные представления первобытных людей отличаются от наших своим по существу мистическим характером, если их ментальность, как я попытался показать, ориентирована иначе, чем наша, мы должны признать, что и представления в их уме связаны не так, как в нашем. Следует ли из этого делать вывод, что эти представления подчиняются иной логике, нежели логика нашего рассудка? Это было бы слишком смелым утверждением, и такая гипотеза вышла бы за рамки того, что позволяют утверждать факты. Ничто не доказывает, что связи коллективных представлений должны зависеть исключительно от законов, имеющих логический характер. Кроме того, идея иной логики, отличной от логики нашего рассудка, была бы для нас лишь негативным и пустым понятием. Однако на деле мы можем хотя бы попытаться понять, как связываются представления в первобытной ментальности. Мы понимаем их языки, заключаем с ними сделки, нам удается интерпретировать их институты и верования: следовательно, возможен переход, осуществима коммуникация между их ментальностью и нашей.

Тем не менее, с учетом этих оговорок, данные ментальности различны. Это различие становится тем более ощутимым, чем дольше проводится сравнительное исследование и чем больше документы позволяют его углубить. Исследователь, который быстро пересекает общество низшего типа, не имеет времени на изучение этой проблемы. Почти никогда он даже не задумывается о ее постановке. Раз за разом он констатирует поразительное постоянство определенных черт человеческой природы, которые проявляются в самых разных условиях, и выражает свое удивление, сталкиваясь с образами мыслей и действий, происхождение и смысл которых от него ускользают. Он предоставляет читателю самому искать способы примирить эти сменяющие друг друга впечатления, либо ограничивается общими «объяснениями», предоставляемыми традиционной психологией и логикой, если он хоть немного с ними знаком.

Но если мы прислушаемся к наблюдателям, которые прожили с первобытными людьми дольше, и особенно к тем, кто приложил усилия, чтобы проникнуть в их образ чувств и мыслей, мы услышим совсем другой язык. Идет ли речь об индейцах Северной Америки (Ф. Г. Кашинг, майор Пауэлл), о неграх Французского Конго (мисс Кингсли), о маори Новой Зеландии (Элсдон Бест) или о любом другом «первобытном» обществе, нам говорят, что никогда «цивилизованный» человек не может льстить себя надеждой, что его мысль следует в точности тем же путем, что и мысль первобытного человека, или что он может найти путь, по которому та прошла. «Ментальность маори, – говорит, например, Элсдон Бест, – по своей природе интенсивно мистическая… Мы слышим о многих странных теориях, касающихся верований маори и их мышления. Но правда в том, что мы не понимаем ни того, ни другого, и, что еще хуже, мы никогда их не поймем. Мы никогда не познаем сокровенную суть туземной мысли. Ибо для этого нам пришлось бы вернуться на много веков назад… к тому времени, когда мы сами обладали духом первобытного человека. А двери на этот таинственный путь уже давно закрылись»85.

Кашинг приобрел своего рода ментальную натурализацию среди зуньи. Не довольствуясь тем, что жил с ними и как они долгие годы, он был посвящен и принят их религиозными вождями, вступил в их тайные общества; в священных церемониях он, как и жрецы, играл свою собственную роль, которую и исполнял. Но именно его слишком редкие опубликованные работы дают нам ощущение формы ментальной активности, к которой наш ум никогда не сможет точно приспособиться. Наши интеллектуальные привычки слишком далеки от привычек зуньи. Наш язык (без которого мы ничего не представляем и не рассуждаем) подразумевает категории, которые не совпадают с их категориями. Наконец, и это главное, окружающая социальная реальность, функциями которой являются коллективные представления и даже, в определенной степени, язык, слишком сильно отличается у них от нашей.

Таким образом, первобытная ментальность (ментальность обществ низшего типа), несомненно, не является столь же непроницаемой, как если бы она подчинялась иной логике, нежели наша, но она все же не вполне постижима для нас. Мы приходим к мысли, что она подчиняется не исключительно законам нашей логики, а, возможно, и не только законам логической природы вообще. Анализ наиболее характерных фактов сможет пролить на это некоторый свет.

Часто наблюдатели собирали рассуждения, или, лучше сказать, связи представлений, которые казались им странными и необъяснимыми. Я приведу лишь несколько примеров. «Засуха в Ландане была приписана, в частности, тому факту, что миссионеры носили во время богослужения определенный вид шапочек. Туземцы говорили, что это мешало дождю идти; они начали громко кричать и требовать, чтобы миссионеры покинули страну… Миссионеры показали вождям туземцев свой сад и указали, что их собственные посевы гибнут от недостатка воды: было ли правдоподобно, чтобы они хотели погубить свой собственный урожай? Ничто не смогло убедить туземцев, и волнение улеглось только тогда, когда наконец пошли обильные дожди»86. Доктор Пехуэль-Леше сообщает о совершенно аналогичном случае, сопровождаемом другими, достаточно похожими, чтобы позволить себе обобщение. «После высадки католических миссионеров дожди прекратились, и плантации пострадали. Население вбило себе в голову, что в этом виноваты священнослужители, и особенно их длинные одежды. Подобной одежды здесь никогда раньше не видели. В другом месте это был недавно выгруженный белый конь, который остановил торговлю и вызвал длительные переговоры. У одного торговца возникли большие неприятности из-за того, что он заменил изогнутый местный деревянный шест, на котором висел его флаг, на абсолютно прямую мачту, которую недавно привезли. Блестящий резиновый плащ, странная шляпа, кресло-качалка, любой необычный предмет может стать причиной самых серьезных подозрений. Все население побережья может прийти в ярость при виде парусника с новыми снастями или парохода, у которого на одну трубу больше, чем у других. Если случается какое-либо несчастье, его немедленно связывают с чем-то необычным, что произошло»87.

На Новой Гвинее, «в тот момент, когда я поселился со своей женой в Мотумоту, – говорит преподобный Эдельфельт, – вдоль побережья свирепствовала своего рода эпидемия плеврита… Естественно, нас с женой обвинили в том, что мы принесли вестника смерти, и громкими криками требовали, чтобы мы – и полинезийские учителя вместе с нами – понесли за это смертную казнь… Тем не менее, требовалась причина, и туземцы обвинили бедного несчастного барана, который у меня был; его убили, чтобы их успокоить. Поскольку эпидемия не ослабевала, они набросились на двух моих коз, которые, однако, избежали смерти. В конце концов их оскорбления и обвинения сосредоточились на большом портрете королевы Виктории, который висел на стене в нашей столовой. До эпидемии люди приходили, даже издалека, чтобы посмотреть на этот портрет, и долгими часами смотрели на него. Теперь же это безобидное изображение нашей милостивой королевы стало причиной разрушения здоровья и жизни… и от меня потребовали, чтобы я его убрал: я не захотел на это согласиться»88.

На Танне (Новые Гебриды) «кажется почти невозможным сказать, как идеи туземцев связываются одна с другой. Например, если один из них, идя по тропе, увидит змею, падающую на него с дерева, и на следующий день или на следующей неделе узнает, что его сын умер в Квинсленде, он свяжет эти два факта вместе. Однажды ночью на берег выползла черепаха и отложила яйца. Ее поймали в тот же момент. Никогда, на памяти людей, ничего подобного не случалось. Был сделан вывод, что христианство стало причиной того, что черепаха пришла откладывать яйца на берег, и что в связи с этим нужно было предложить животное миссионеру, который принес новую религию»89.