Все эти факты можно было предвидеть, если верно, что восприятие у первобытных людей ориентировано иначе, чем наше, и его не интересуют, как наше, прежде всего характеристики существ и явлений, которые мы называем объективными. Наиболее важными свойствами этих существ и предметов для них являются их оккультные силы, их мистическое могущество. И одной из этих сил как раз и является способность появляться или не появляться при определенных обстоятельствах. Либо же эта сила находится в самом воспринимающем субъекте, который прошел необходимое посвящение или который обладает ею благодаря своей сопричастности к высшей сущности и т. д. Словом, между определенными существами и определенными людьми могут устанавливаться мистические отношения, вследствие которых эти люди имеют исключительную привилегию воспринимать этих существ. Это случаи, полностью аналогичные случаям со сновидениями. Первобытный человек, будучи лишен мистического восприятия, вовсе не рассматривает его как подозрительное; напротив, он видит в нем, как и в сновидении, более редкое и потому более значимое общение с духами и невидимыми силами.
IV
И наоборот, когда коллективные представления подразумевают наличие в объектах определенных свойств, ничто не сможет разубедить в этом первобытных людей. Для нас тот факт, что мы их там не воспринимаем, является решающим. Для них это не доказывает, что их там нет, поскольку, возможно, в их природе заложено не проявляться для восприятия или проявляться только при определенных условиях. Следовательно, то, что мы называем опытом, и что, на наш взгляд, решает, следует ли признавать реальным то или иное явление или нет, бессильно против коллективных представлений. Первобытным людям этот опыт не нужен для подтверждения мистических свойств существ и предметов; и по той же причине они остаются безразличными к опровержениям, которые он им дает. Ибо опыт, ограниченный тем, что есть фиксированного, осязаемого, видимого, познаваемого в физической реальности, упускает именно то, что является наиболее важным – оккультные силы и духов. Так, нет ни одного примера, чтобы неуспех магической практики обескуражил тех, кто в нее верит. Ливингстон сообщает о долгом споре, который у него состоялся с заклинателями дождя, и в конце он добавляет: «Мне ни разу не удалось убедить ни одного из них в ложности их рассуждений. Их вера в свои „амулеты“ безгранична»70. На Никобарских островах «люди во всех деревнях совершили церемонию под названием tanangla (то есть помощь или защита). Ее цель – предотвратить болезнь, вызываемую северо-восточным муссоном. Бедные никобарцы! Они делают это из года в год, и всегда безрезультатно»71.
Опыт оказывается особенно бессильным против веры в силу «фетишей», делающих неуязвимым: всегда находится способ интерпретировать событие в благоприятном для этого верования смысле. «Так один ашанти, достав фетиш такого рода, спешит его испытать и получает ружейную пулю, которая дробит ему кость руки. „Фетишмен“ объяснил случившееся к полному удовлетворению всех, заявив, что оскорбленный фетиш только что открыл ему причину: этот молодой человек в запретный день имел сексуальную связь со своей женой. Раненый признался, что это правда, и ашанти нисколько не утратили своей веры»72. Когда у туземца, пишет Дю Шайю, на шее железное ожерелье, он неуязвим для пуль. Если же амулет не действует, его вера не поколеблена. Подумают, что какой-то искусный злонамеренный колдун создал мощный «контрамулет», жертвой которого и стал раненый73. «Возвращаясь от короля, – говорит он в другом месте, – я выстрелил в птицу, сидевшую на дереве, и промахнулся. Я принимал хинин, и у меня дрожала рука. Но стоявшие там негры немедленно закричали, что это была птица-фетиш, и что я не мог в нее попасть. Я снова выстрелил и снова промахнулся. Триумф присутствующих. Однако я перезаряжаю ружье. Тщательно целюсь и сбиваю птицу. На мгновение опешив, негры вскоре объясняют, что я белый человек, и что законы фетишей на меня не распространяются в полной мере; так что мой последний выстрел в конечном счете ничего им не доказал»74. То же самое в Лоанго. «Мне подарили, – говорит доктор Пехуэль-Леше, – красивый галстук, сделанный из волос слоновьего хвоста, украшенный… зубами морской рыбы и крокодила. Эти зубы должны были защищать меня от любой опасности, исходящей от воды… Случилось так, что меня несколько раз бросало в море при прохождении бара, и однажды я с большим трудом добрался до берега. Мне всерьез утверждали, что меня спасли только зубы, потому что без них моего умения плавать не хватило бы, чтобы вытащить меня из этих тяжелых волн. Я не носил этого галстука. Но в его эффективность от этого не стали верить меньше»75. За фетишем и знахарем всегда остается последнее слово.
Таким образом, человек из низших обществ живет и действует среди существ и предметов, которые все, помимо тех атрибутов, которые мы в них распознаем, обладают также мистическими свойствами. К их воспринимаемой чувствами реальности для него примешивается другая реальность. Он чувствует себя окруженным множеством неуловимых, почти всегда невидимых и всегда грозных существ: часто это души умерших, всегда – множество духов с более или менее определенной личностью. По крайней мере так выражаются большинство наблюдателей и антропологов: они используют анимистический язык. Фрэзер собрал множество свидетельств, которые стремятся показать, что этот факт универсален для обществ низшего уровня76. Стоит ли напомнить некоторые из них? «Воображение ораонов блуждает в ужасе в мире призраков… Нет ни скалы, ни дороги, ни реки, ни леса, где бы ни обитали духи… Повсюду находятся духи77…» Как и санталы, мунда и ораоны Чхота-Нагпура, «кадары считают себя окруженными множеством невидимых сил. Одни – это души предков, другие, кажется, воплощают в себе не что иное, как смутное чувство тайны и тревоги, которым горы, реки, безлюдные леса наполняют воображение дикаря… Имя им легион, и их атрибуты едва известны»78. В Корее духи «занимают все области неба и каждую пядь земли. Они подстерегают человека на дорогах, в деревьях, на скалах, в горах, в долинах, в водоемах. Они непрестанно шпионят за ним днем и ночью… Они всегда вокруг него, спереди, сзади, летают над его головой, окликают его из-под земли. Даже в собственном доме он не находит убежища – духи и там, замурованы в штукатурке стен, привязаны к балкам, свисают со стен… Их вездесущность – это уродливая пародия на вездесущность Бога»79. В Китае, согласно древнему учению, «вселенная во всех своих частях наполнена легионами shen и kuei… Каждое существо и каждая вещь, которая существует, одушевлена либо shen, либо kuei, либо и тем, и другим одновременно»80. У фанг в Западной Африке «духи повсюду: в скалах, в лесах, в реках. По сути, для фанг жизнь – это непрерывная борьба против телесных и духовных духов»81. «Во всех своих повседневных действиях, – пишет также мисс Кингсли, – африканский негр показывает вам, как он живет в мире великих и могущественных духов, окружающих его… Отправляясь на охоту или на войну, он натирает свое оружие магическим веществом, чтобы укрепить духов, которых они содержат; при этом он разговаривает с ними, напоминает им, как он о них заботился, о подношениях, которые он им делал, чего они ему стоили, и умоляет их не бросать его в час опасности. Вы также увидите, как он наклоняется над поверхностью реки и разговаривает с духом этой реки, произнося нужные заклинания; он просит его потопить лодку человека, который является его врагом, или поручает ему навлечь проклятие на расположенную ниже по течению деревню, которая его оскорбила, и т. д.»82
Мисс Кингсли решительно настаивала на однородности представлений, которые эти первобытные люди имеют обо всех вещах. Они мыслят обо всем в терминах духов… вещи происходят из-за воздействия одного духа на другого83. Когда врач применяет лекарство, это дух лекарства воздействует на дух болезни. Собственно физическое действие остается немыслимым без мистического действия. Или, скорее, собственно физического действия не существует: есть только мистические действия. Поэтому почти невозможно заставить этих первобытных людей понять некоторые различия, особенно когда речь идет, например, об обвинении в убийстве с помощью магических практик. Вот весьма характерный случай. «Я объясняю, – говорит преподобный Нассау, – моему туземному собеседнику, что если обвиняемый, совершая свои фетишистские обряды, сделал что-то, что могло отнять жизнь, я согласен на то, чтобы он был предан смерти. Если же он делал только фетиши, даже с намерением убить, он не виновен в наступившей смерти, поскольку простые фетиши убивать не могут. Но если он прибег к яду, с фетишами или без них, он виновен».
«Несмотря ни на что, – добавляет Нассау, – различие между фетишем и ядом остается смутным в сознании многих туземцев. То, что я называю „ядом“, для них является лишь иной материальной формой фетишной силы: яд, как и фетиш, эффективен лишь в силу присутствия в нем духа»84. Это означает, что в их представлении простой фетиш убивает так же верно, как и яд. Даже более верно: ибо яд убивает только благодаря мистической силе, которой при определенных обстоятельствах он может быть лишен. Сама идея о его физических свойствах, столь ясная для европейца, не существует для ментальности африканца.
