Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 8)
Поэтому рубка дерева — дело серьезное. Мы только что видели, каких церемоний, молитв, заклинаний и подношений она требует у чагга. К ней приступают, как правило, лишь с величайшими предосторожностями, особенно когда к так сказать всеобщему родству между растениями и человеком добавляется более прямая и личная связь с тем самым деревом, о котором идет речь. На острове Киваи, «когда туземцы расчищают землю под новый сад, они боятся рубить большое дерево, которое может быть жилищем
«Явно мертвые и даже засохшие деревья, — говорит Скит, — все еще могут сохранять душу, которая одушевляла их при жизни. Так, инструкции по выполнению обрядов, необходимых при спуске лодки на воду, включают обращение к деревьям, из которых была получена древесина. Таким образом, они представляются способными каким-то образом воспринимать впечатления и сообщения, сделанные в соответствии с надлежащими формами и церемониями»
В другой работе Гутман подробно останавливается на «чувстве единства жизни с животным и растением», которое человек испытывает в этих обществах, и на его желании чувствовать себя в общении с ними. Первобытный человек, говорит он, чувствует свою зависимость от растений и животных в такой степени, которую нам трудно себе представить. «Вследствие этой зависимости он представляет себе уверенное спокойствие и гарантии средств к существованию, которыми пользуются животные и растения, совершенно иначе, чем мы, по сравнению с собой. И так ему был предначертан путь, который приведет его к тому, чтобы разделить их уверенность и их гарантии, подняться к более обеспеченной жизни: не путем насилия, а путем уважения, путем усилий приспособиться к их образу жизни»
Гутман обосновывает этот оригинальный взгляд большим количеством фактов, которые он наблюдал сам. Он напоминает о тех, что сообщал в связи с пчеловодством. «По сей день чагга во время свадеб и рождений придают большое значение своим связям с определенными деревьями, в первом ряду которых находится фикус баньян. Он выступает в двух аспектах как покровитель молодых жизней: с одной стороны, из-за силы омоложения, которую дают ему воздушные корни; с другой стороны, из-за его сладкого млечного сока, который течет так обильно, что залечивает все раны коры. Именно в ткань, сделанную из этой коры, заворачивают мать с младенцем. И снова у дерева этого вида, считающегося священным на земле семейной группы мсиву, торжественно и с молитвами, обращенными к самому дереву, берут ткань, которая послужит для новых обрезанных: последние, согласно всему комплексу обрядов, считаются новорожденными»
Есть одно дерево, с которым чагга, несомненно из-за его важности для них, сохранили отношения в том виде, в каком они были в глубокой древности: банановое дерево. Оно требует неустанной заботы. Именно оно сделало племя окончательно оседлым. Джагга почитает его и поныне как своего защитником и как связующее звено между поколениями. В статье Гутмана можно увидеть роль, которая отводится ему в церемониях инициации и бракосочетания. Совсем маленькие дети и старики находятся под особым покровительством бананового дерева. «У чагга также есть чувство, что скот служит посредником между растением и человеком. Банановая роща особенно нуждается в навозе скота. Только при обильном удобрении она обновляется»
Короче говоря, человеческая группа чувствует себя в тесном родстве, если не по происхождению, то по общности сущности, с благотворным деревом, которое позволило ей вести гораздо менее суровую жизнь, чем у племен, оставшихся кочевниками. Ее благодарность воплотилась в совокупности представлений, чья эмоциональная и мистическая природа делает их трудными для точного описания. «Первобытный человек, — пишет Гутман… почитал дерево как высшего товарища, которому он был обязан пищей, одеждой, кровом, который снабжал его оружием и инструментами… его гибкостью для лука, его твердостью для палицы… который, будучи мертвым, предоставлял ему через свое тело (древесину) самую живую защиту от диких зверей и призраков: красный цветок огня… Он искал самого тесного союза прежде всего с деревьями, которые, как ему казалось, обладали удивительным свойством обновляться и исцелять самих себя (как баньян и банановое дерево)»
Таким образом, его желание заключается прежде всего в том, чтобы снискать благосклонность этих растений, чьи столь ценные дары стали для него незаменимыми, и, почитая их, возвыситься до них. То, к чему он стремится с помощью обрядов, церемоний, заклинаний и молитв — это интимное общение с ними, которое позволит ему стать сопричастным их мистической силе и завидным привилегиям.
Эти взгляды Гутмана имеют далеко идущие последствия. Они помогают прояснить один из аспектов первобытной ментальности. Ибо представления, которые он описывает у чагга, не являются исключительными. Подобные же представления, объектом которых являются животные, встречаются у многих народов, живущих скотоводством, таких как кафры, гереро и многие другие банту. Известна та невероятная пылкость чувств, которую внушает им скот, и то, как они ухаживают за ним, любят его и почитают. Для них нет ничего более ценного. Скот является чуть ли не объектом культа и поклонения.
Даже когда мы рассматриваем общества, стоящие гораздо ниже на социальной лестнице, чем эти банту, мы находим несомненную, хотя, естественно, и довольно отдаленную аналогию. Когда Штайнен, например, объясняет представления и чувства индейцев Центральной Бразилии по отношению к животным, за счет которых они живут и которым они обязаны не только пищей, но и оружием, украшениями и инструментами, он говорит на языке, удивительно напоминающем выражения Гутмана.
Последний факт ясно продемонстрирует однородность жизненной сущности у человека и деревьев. «Мало того, — говорят Смит и Дейл, — что человек может жить за счет других, но он также может посредством
V
Коллективные представления первобытных людей о животных кажутся нам менее странными, чем предыдущие, без сомнения потому, что в этой области наш фольклор очень к ним близок. С детства сказки приучили нас к тому, что животные ведут себя как люди, и наоборот. При ближайшем рассмотрении, однако, наше отношение отличается от отношения первобытных людей больше, чем кажется на первый взгляд. Мы развлекаемся, в виде игры, приписывая некоторым животным наши страсти и наши способы действий; мы делаем из того или иного животного — лисы, медведя, льва и т.д. — живой символ характера или порока. Но в то же время чувство пропасти, разделяющей природу четвероногого и природу человека, хотя и в разной степени четкости, всегда остается с нами. Для первобытного человека, который тоже забавляется этими сказками, этой пропасти не существует. В его глазах переход от животного к человеку или от человека к животному происходит самым естественным образом, не вызывая ни у кого шока или удивления. Также признается как само собой разумеющееся, что способности животных ни в чем не уступают человеческим. «Их детский ум, — пишет Коллоуэй, — не имеет теории для защиты; он не проводит произвольного различия между интеллектом, проявляемым человеком, и интеллектом, проявляемым животными. Когда он видит действия, подразумевающие интеллект, он верит в его присутствие»