Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 10)

Предшествующих фактов, число которых легко умножить, достаточно, чтобы доказать: для первобытной ментальности нет ничего ни неслыханного, ни абсурдного в том, что животное появляется в человеческом облике, равно как и в том, что человек (без удивления, если не без страха) принимает внешность животного. Во всех странах колдуны являются экспертами в этом деле. Случается даже, что первобытный человек описывает эту метаморфозу, как происходящую на его глазах. Так: «Группа каламантанов, лонг-пата, заявляет о своем родстве с крокодилами. Рассказывают, что некий человек по имени Силау стал крокодилом. Сначала он покрылся чесоткой: он расчесывал себя до крови, и вся его кожа огрубела. Затем его ноги начали походить на хвост крокодила, и по мере того как трансформация поднималась от ног к остальному телу, он кричал своим родственникам, что превращается в крокодила, и заставил их поклясться никогда не убивать никого из этих животных. Многие люди в прошлом знали об этой метаморфозе, потому что время от времени видели Силау и разговаривали с ним; его зубы и язык оставались человеческими… Силау договорился с другими крокодилами, что он подаст своим человеческим родственникам знак, который позволит крокодилам всегда узнавать их, когда те будут путешествовать по рекам… Когда крокодил утаскивает человека, лонг-пата приписывают это тому факту, что они в некоторой степени смешались с каянами через браки»46.

Нам придется вспомнить об этой легкости трансформации, когда мы будем изучать мертвецов, являющихся в облике животных. Но уже сейчас, если говорить только о живых, она ставит перед первобытными людьми во многих случаях проблему, ввергающую их в жестокую тревогу. Всякий раз, когда движения, внешний вид, крики, повадки и т.д. животного покажутся им выходящими за рамки обычного, они в ужасе спросят себя, не имеют ли они дела с человеком — и ответят себе утвердительно. Тигр или леопард, более дерзкий, чем другой — это наверняка человек, то есть колдун. «Крокодилы, — говорит Харделанд, — это существа, подобные человеку, слуги djata (духов вод). Они принимают облик крокодилов только тогда, когда наносят визит в наш мир. Вот почему даяк никогда не осмелится потревожить — и уж тем более убить — крокодила, за исключением случая, когда этого требует кровная месть, если кто-то из его близких был убит одним из них»47.

Верования подобного рода, столь частые в Малайзии, встречаются и в других местах, как в Африке, так и в Южной Америке или у эскимосов.

Например, у ба-ила «есть животные и птицы, которые называются bantu, то есть люди, и baloghi, то есть колдуны. В них есть некое квази-личностное качество. Говорят, что у них есть shingvule (души-тени), точно так же, как у людей; но они не реинкарнируются, как люди после их смерти»48. — Вот еще один не менее показательный факт. «Один муконго сказал мне однажды: „Существует четыре «вида» людей: белые, черные, ba-nganda (крокодилы) и португальцы“49. Отец Ван Винг объясняет в примечании, что «крокодилы причислены здесь к людям, потому что, согласно распространенному верованию, злые колдуны превращаются в этих монстров, чтобы пожирать людей». Вот почему для их обозначения туземец может по выбору использовать слова «человек» и «крокодил», поскольку они могут по желанию принимать ту или иную форму. Называя их ba-nganda (крокодилы), он тем не менее причисляет их к классу людей, как и португальцев. Ничто не могло бы лучше подчеркнуть, что в его уме форма, в которой предстает колдун-крокодил или крокодил-колдун, не имеет значения. Он является ad libitum (по желанию) человеком или животным. Возможно даже, точнее было бы сказать, что он является и человеком, и животным50.

«Эти люди, — говорит путешественник Мадьяр о неграх бенгела (и это верно для почти всех банту и многих других первобытных народов), — верят, что тот, кто посвящен в тайное искусство колдовства, может по желанию принимать форму и качества любого зверя»51. Он сам приводит несколько характерных случаев. Вот один из них, показывающий, насколько это верование укоренилось и живо. «Два соседа, Шакипера и Кимбири, отправились за медом в лес. Шакипера был, возможно, более искусным, или же это была случайность; короче говоря, он нашел четыре больших дерева, полных меда, тогда как Кимбири смог найти только одно. Вернувшись домой, Кимбири жаловался своим близким на свое невезение, в то время как его соседу так повезло. Однако Шакипера сразу же вернулся в лес со своими людьми, чтобы забрать найденный мед. Вечером на него напал и растерзал лев. Его спутники быстро взобрались на деревья и таким образом спаслись.

Ошеломленные этим несчастьем, родственники Шакиперы идут к kimbanda (прорицателю), чтобы узнать, кто был истинным виновником этой смерти. Kimbanda несколько раз бросает свои кости и в конце концов заявляет: это Кимбири, завидуя богатому сбору меда своего соседа, принял облик льва, чтобы отомстить… Приговор прорицателя был затем передан принцу Киакки, и тот приказал, поскольку обвиняемый категорически отрицал свое преступление, чтобы дело было решено испытанием ядом». Дальше события развиваются по обычному для таких дел сценарию. Ордалия оборачивается против несчастного, он признается и умирает под пытками52. История банальна. Но что здесь знаменательно, так это то, что обвинение кажется совершенно естественным прорицателю, который его формулирует, принцу, который назначает ордалию, присутствующей при этом толпе, самому Кимбири, который превратился в льва, словом всем, кроме европейца, оказавшегося там случайно. Оно действительно равносильно обвинению в колдовстве. Кто не знает, что колдун принимает, когда ему вздумается, форму животного?

Фон Виссман рассказывает историю в том же духе и добавляет: «Вера в то, что человеческие существа могут принимать облик диких зверей, универсальна в Африке. Всякий раз, когда кого-то растерзает дикий зверь, у них есть метод, чтобы выяснить, кто тот колдун, который таким образом преобразился. В предыдущем случае, беседуя с Типпу-Тибом, который в целом был довольно просвещенным человеком, я был удивлен, увидев, что он остается приверженцем этого суеверия»53.

На севере Нигерии, «когда ребенок достигает возраста трех или четырех лет и остается худым, несмотря на то, что очень хорошо ест, случай считается весьма серьезным. Родители отводят ребенка к жрецу, с которым советуются. Тот осматривает ребенка, и случается, что он объявляет им, что ребенок не „человек“, что он „сын чего-то из леса или из воды“. В первом случае родители отдают ребенка другу, чтобы тот отнес его в лес… Оставшись один, ребенок начинает плакать, затем, оглядевшись и увидев, что никого нет, он превращается в обезьяну и исчезает в деревьях. Во втором случае поступают аналогичным образом. Ребенка оставляют у воды. Увидев, что он один, он становится водяной змеей и исчезает в реке»54. Таким образом, весьма странное для нас откровение заставляет родителей избавиться от ребенка, к которому они успели привязаться. Им это кажется совершенно естественным. Внешний вид этого ребенка, казалось бы, нормальный, не мешает тому, чтобы он был одновременно животным, и даже скорее животным, чем человеком. В силу этой двойной природы он является или станет колдуном, он принесет несчастье своим близким и своей социальной группе. Поэтому от него нужно избавиться.

Идея о том, что нормально сложенный ребенок тем не менее может не быть «человеком», привычна первобытным людям. Во многих обществах, когда женщина рожает близнецов, одного из них приносят в жертву, и часто по той причине, что это отпрыск не мужа матери, а «духа», или по крайней мере, что это не отпрыск живого человеческого существа. С другой стороны, Спенсер и Гиллен сообщают о следующем веровании: «В очень редких случаях, когда ребенок рождается очень недоношенным в результате несчастного случая, ничто не сможет убедить туземцев в том, что плод является не полностью развившимся человеческим существом. Они абсолютно убеждены, что это детеныш какого-то животного, например, кенгуру, который по ошибке вошел в эту женщину»55. Жюно вскользь упоминает аналогичное верование. «Во время беременности… супружеские отношения… скорее рекомендуются. Однажды я слышал жалобы молодого мужа, который горько сетовал на то, что его заколдовала тетка по материнской линии (он верил, что она сделала его импотентом). „Это, — говорил он, — потому, что моя жена была беременна, и мои враги хотели скомпрометировать ее беременность и подложить вместо ребенка, который не смог бы вырасти, змею, кролика, перепелку, антилопу — кто знает что еще?“»56.

Эти идеи проясняют бесчисленные сказки и легенды, в которых женщина рожает змею, крокодила, птицу, любое животное. Для первобытной ментальности этот факт сам по себе не содержит ничего невероятного. Будучи необычным, он требует и получает мистическую интерпретацию, но он не противоестественен. Никому и в голову не приходит подвергать его сомнению.

Итак, по причинам, весьма веским в его глазах, первобытный человек всегда готов думать, что животное в реальности является человеком, изменившим форму. «Часто я пытался бранить людей гаренганзе, — говорит Арно, — за нехватку смелости охотиться на многочисленных диких зверей, которые бродят вокруг их деревень, утаскивают больных и часто нападают на одиноких путников и похищают их. В свое оправдание они объясняли мне, что эти дикие звери на самом деле были „людьми из других племен, которые, в силу своей магической власти, принимали форму львов, пантер или тигров и рыскали по стране, чтобы отомстить тем, на кого затаили злобу“. Защищая эту абсурдную теорию, один человек добавил, что редко луба и ламба выходят вместе в поле без того, чтобы один из них не опередил своего спутника и не исчез из его поля зрения, чтобы затем вернуться по своим следам в облике льва или леопарда и сожрать его. Это, по их словам, вещи, которые случаются каждый день. Это глупое суеверие заставляет их не только терпеть диких зверей в своем соседстве, но и почти считать их священными»57. — Точно так же у бароце «во время нашего отсутствия в столице леопард натворил бед… Наконец, однажды вечером, во время ужина, он попал в ловушку, которую Андреас ставил уже несколько раз, и невредимым вырвался из нее, унеся приманку. Поэтому наши замбезийцы тотчас заявили нам: „Этот леопард — не зверь, это — человек“»58.