Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 12)

Таким образом, мифические получеловеческие-полуживотные существа австралийцев во всех отношениях сопоставимы с теми, о которых говорилось выше, которые переходят из человеческой формы в форму крокодила, льва или совы, и наоборот, или с теми, кто является одновременно людьми и львами, людьми и крокодилами и т.д. Эти мифические существа, следовательно, не составляют отдельный класс, продукт некой специфически поэтической или религиозной деятельности ума. Первобытная ментальность вращается среди этих представлений как в своей естественной стихии. Идет ли речь о грозном колдуне, который имеет власть принимать облик тигра, или о мифическом предке, обладающем двумя природами — человеческой и животной, — ментальный процесс остается схожим. Сопричастность мыслится и чувствуется одинаковым образом в обоих случаях.

Поэтому достаточно хорошо понять привычные способы деятельности первобытной ментальности, чтобы эти мифические существа перестали казаться исключительными. Тотчас становится видно, как она могла, как она даже должна была их породить. Принимать по желанию различные формы, обладать по очереди или одновременно свойствами, присущими этим формам — это одна из естественных и постоянных привилегий существ, наделенных интенсивной мистической силой. В каждой социальной группе человек, которого долгая и тайная инициация ввела в мир оккультных сил и делает его сопричастным им, — знахарь (medicine-man), колдун, шаман, piaé и т.д., — тем самым приобрел власть принимать, когда ему заблагорассудится, иную, нежели человеческая, форму. А мифический предок естественно представляется несущим в себе наиболее интенсивную мистическую силу. Он по преимуществу является резервуаром и источником mana. Следовательно, он ipso facto (в силу самого факта) обладает способностью появляться то в одной форме, то в другой, или постоянно сопричаствовать обеим формам одновременно.

Когда в этом представлении преобладает животная или растительная форма, предка часто называют тотемическим. Известно, к скольким дискуссиям и проблемам привел тотемизм. Нам не нужно рассматривать здесь проблемы, которые, на наш взгляд, чаще всего поставлены неверно, потому что они подразумевают определения и различия, о которых первобытные люди никогда не задумывались. Риверс с полным основанием говорит: «Если вы заговорите сегодня с меланезийцем о тотемическом предке, к которому он возводит свое происхождение, он будет говорить о нем в один момент как если бы это было человеческое существо, а в другой момент — как если бы это было животное. Когда вы пытаетесь определить, когда и как произошла трансформация, вы понимаете, что, насколько вы можете судить, трансформации не было: герой рассказа от начала до конца мыслился одновременно и как человеческое существо, и как животное. Ваши попытки придать рассказу то, что с вашей точки зрения было бы точностью, являются для вашего собеседника лишь доказательством того, что вы ничего не понимаете в предмете. Если вы будете настаивать в своих попытках, он отчаивается. Тогда он может либо отказаться продолжать разговор, извиняясь тем, что забыл историю или знает ее недостаточно хорошо; либо небрежно продолжить свой рассказ и выпутаться из трудностей, направляя свои ответы в ту сторону, которую подсказывает форма вопросов»67. Мудрость, как дает понять Риверс, заключалась бы в том, чтобы искать точности лишь с точки зрения меланезийца.

У орокайва Британской Новой Гвинеи «постоянно говорят о heratu (растении-эмблеме) клана как о „нашем предке“… Когда человек умирает, и он лежит в своей хижине в ожидании похорон, можно услышать, как женщины плачут над ним, называя его потомком его heratu: Asava-jai! Hombiga-jai! то есть «Сын Asava! Сын Hombiga!» (Asava и Hombiga — это растения).

«Я много раз спрашивал туземца, что он имеет в виду, называя растение-эмблему своим предком. Иногда он не знает, что ответить, но чаще всего он не колеблется, и его ответ всегда одинаков: „Наш настоящий предок, — говорит он, — был человеком, а не деревом. Это был человек с именем дерева“»68. Нет ничего более ясного, чем эта формула, если мы умеем ее понимать и если мы не вводим различий, которые туземец не может провести. Для этого папуаса, как и для австралийца, как и для меланезийца Риверса, двойственность природы мифического предка — вещь сама собой разумеющаяся.

Из того, что было только что установлено, мы удержим лишь следующее следствие: тотемический предок, будь то лев, леопард, крокодил, гусеница уитчетти, эвкалипт и т.д., не является просто животным или растением, существование которого констатируется в среде, где живет социальная группа. Это, как хорошо увидел Браун, мистическая сущность, одновременно индивидуальная и специфическая, этого животного или этого растения; и в то же время это существо человеческой сущности. Если он обычно представлен с атрибутами того или иного вида животных, если он появляется в виде кенгуру или льва, это не мешает ему быть в то же время человеком, ни даже тому, чтобы человеческая форма существовала под другой, в данный момент скорее виртуально, готовая проявиться. Иногда обе формы сосуществуют фактически, как это видно в двойных масках эскимосов Макензи и Лабрадора, где столь характерным образом предстает глазам двойственность существ, которых они представляют.

Собственно тотемический предок был бы, таким образом, частным случаем мифического предка, которого мы находим почти везде, в котором животное или растение неразрывно слито с человеком. Эта сопричастность распространяется на происшедшую от него человеческую группу, и если эта группа воздает мифическому предку подобающий культ, она пожинает его блага. Ее тесное родство с животным или растительным видом, форму которого имел предок, должно обеспечить ей его защиту.

Нельзя ли также найти в этих представлениях, о которой только имеет понятие первобытная ментальность, происхождение одной из самых постоянных тем их искусства? Тела животных имеют человеческие головы, человеческие тела увенчаны головами крокодила, льва, акулы, обезьяны, птицы; человеческие члены сопоставляются с членами животных и т.д. Как бы мы сами ни привыкли к изображениям сфинксов, химер, кентавров, грифонов, сирен и других фантастических существ, искусство первобытных людей, несмотря на столь выдающиеся произведения, которые оно создало, легко кажется нам чудовищным. Но это иллюзия, которая исчезла бы тотчас же, если бы мы умели встать на точку зрения художника и тех, для кого он создал свое произведение. В их глазах эти смешанные существа вовсе не являются чудесами или вымыслами, а напротив, предметами обычными и знакомыми. Эти рисунки, эти скульптуры самым прямым образом выражают сопричастность существа двум природам, или, вернее, двум формам, то есть тот факт, что они принадлежат ему обе одновременно. Эта двойственность неизбежно остается виртуальной, когда существо появляется под одной из двух своих форм, хотя она, тем не менее, реальна, поскольку форма, которую не видят, присутствует в нем, хотя и не воспринимается. Произведение искусства заставляет ее бросаться в глаза. Соединяя тело человека с головой, или с лапами и хвостом крокодила, тело льва с человеческой головой, оно просто актуализирует сосуществование обеих форм.

Как и мифы, эти странные, порой восхитительные произведения искусства первобытных людей не являются, таким образом, продуктом воображения, направленного на фантастические творения. У них, как и у нас, художник — это тот, кто умеет превосходно выразить то, что все чувствуют и видят менее совершенным образом. Антропо-зооморфные статуи, которые кажутся нам плодом порой почти необузданной фантазии, по большей части являются верными отображениями традиционных представлений. Я бы осмелился сказать — без парадокса, — что это искусство прежде всего реалистично. Оно стремится точно воспроизвести свои модели, которые живут в умах каждого.

С другой стороны, эти мифические существа, получеловеческие и полуживотные, но в то же время сверхчеловеческие и сверхживотные, истоки и опоры социальных групп, являются, как известно, богатейшими источниками мистической силы. Это существа по преимуществу, те, от кого другие получают свою реальность. А их образ в некотором смысле — это они сами. Она сопричастна их мистической добродетели. Он заставляет ее излучаться вокруг себя. Когда их вырезают, например, на столбах и фасадах мужских домов на Новой Гвинее, на носах каноэ, на орудиях и оружии, на сиденьях, — у них нет ни одного предмета, говорит Дженнесс, рассказывая о туземцах островов Д’Антркасто, который не получал бы украшения, — мы можем быть почти уверены в двух вещах: 1) Эта художественная декорация, радуя глаз, делает предметы прежде всего и главным образом сопричастными mana их моделей; 2) Фантазия художника была свободна лишь в довольно узких пределах. Ибо, абстрагируясь от стилизованных фигур, если бы он не воспроизвел точно тип смешанного существа, который есть в умах у всех, он, возможно, подверг бы себя серьезным неприятностям и уж наверняка вызвал бы недовольство своего окружения.

Таким образом, произведения искусства являются пластическим выражением самых священных коллективных представлений, как некоторые мифы являются их поэтическим выражением, как некоторые институты являются их социальным выражением. Если они часто стремятся воспроизвести смешанных существ, полулюдей-полуживотных, то этим они лишь переводят мистическое сосуществование человеческой и животной форм в существах, являющихся почитаемыми объектами этих представлений.