Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 14)

Это представление дошло до нас в разнообразных, хотя и схожих между собой формах. Следует полагать, что это разнообразие зависит, по крайней мере частично, от большей или меньшей точности наблюдений, в зависимости от того, насколько хорошо их авторы понимают язык и первобытную ментальность туземцев, и насколько те склонны раскрывать то, что они думают, или насколько способны это сделать, если вообще соглашаются. Ибо часто белый человек просит их определить для него то, что они никогда не формулировали для самих себя. Можно догадаться, какова тогда цена получаемого им ответа.

Именно у Ле Жена, одного из лучших наблюдателей среди иезуитов Новой Франции, мы заимствуем довольно точное описание интересующего нас представления. «Они говорят, что все животные каждого вида имеют старшего брата, который является как бы началом и корнем всех индивидов, и этот старший брат чудесно велик и силен. Старший из бобров, сказал он мне, пожалуй, так же велик, как наша хижина, хотя младшие (я имею в виду обычных бобров) не совсем такие большие, как наши овцы; так вот, эти старшие из всех животных — младшие братья Мессу (Маниту?): вот он в хорошем родстве, славный восстановитель вселенной — старший брат всех зверей. Если кто-то увидит во сне старшего брата или первоначало каких-нибудь животных, его ждет удачная охота; если он увидит старшего из бобров, он поймает бобров, если он увидит старшего из лосей, он поймает лосей, пользуясь младшими по милости их старшего брата, которого они видели во сне. Я спросил их, где находятся эти старшие братья. „Мы не совсем в этом уверены, — ответили они мне, — но мы думаем, что старшие братья птиц находятся на небе, а старшие братья других животных — в водах“»73.

Это первоначало, этот «старший брат», является, следовательно, своего рода персонифицированным гением вида, к которому сопричастны индивиды, его младшие братья, и который делает их тем, что они есть. Нам кажется, что здесь мы легко проникаем в мысль первобытных людей. Идея гения вида нам знакома и кажется естественной. Она имеет некоторое родство с «архетипами» философов. Однако будем осторожны и не позволим словам обмануть нас. Когда мы говорим о гении какого-либо вида, мы сначала представляем себе совокупность животных или растений, которые его составляют, мы обладаем абстрактной общей идеей об этом. Затем мы переводим это понятие в конкретную и чувственную форму. Гений вида является, таким образом, более или менее выразительным, более или менее живым символом, в зависимости от воображения. Но во всех случаях этот символ, эта персонификация вида идут у нас после понятия и предполагают его. Того языка, на котором мы говорим, было бы достаточно, чтобы навязать этот порядок.

Совершенно иначе действует первобытная ментальность. Для нее первоначало, гений вида не является более или менее конкретным символом, возникшим позже понятия. У нее нет абстрактной общей идеи, или, по крайней мере, эта идея остается смутной и неопределенной. Ее место занимает представление о гении. Поскольку он является поистине источником, по слову Ле Жена, и субстанцией индивидов, которые к нему сопричастны, именно он составляет общий элемент, именно он находится в самом центре частного представления о каждом индивиде этого вида.

Здесь нам становится очень трудно встать на точку зрения первобытной ментальности. По правде говоря, мы не должны льстить себе надеждой, что когда-нибудь сможем достичь этого в полной мере. Мы не можем стереть из нашего ума понятия, которыми он владеет с детства, или внезапно отменить использование и память о словах, которыми мы всегда пользовались. Как же почувствовать, подобно первобытным людям, что когда животное ранено или убито, не только все остальные животные его вида тотчас же узнают об этом, но что в действительности был поражен не какой-то индивид, а сам вид, персонифицированный в своей сущности или в своем гении? Если бы речь шла только о конкретном льве или о конкретном олене, охотник бы больше об этом не беспокоился. Он оставил бы хищника, съел бы дичь, и на этом бы все закончилось. Но он убил не только отдельное животное: он нанес урон мистическому первоначалу всех львов или всех оленей. Оно, как говорит Ле Жен, «чудесно велико и сильно», а следовательно, неразрушимо. Удары человека не могут подвергнуть его опасности. Эскимос, убивающий невероятное количество карибу, не может себе представить, что эти животные могут когда-либо исчезнуть. Если они становятся редкостью, если в конце концов он больше их не видит, он объяснит этот факт мистической причиной. Карибу продолжают существовать, и не в меньшем количестве, даже если их убили тысячами. Но теперь они отказываются приходить, то есть гений их вида лишил своей благосклонности людей, которым он раньше позволял выслеживать их и добывать.

Поэтому любой ценой необходимо сохранять его благосклонность. Если к несчастью, в результате какой-то ошибки (нарушение табу, забвение обряда, церемонии, формулы), она была утрачена, совершенно необходимо ее вернуть. Благополучие, спасение человеческой группы зависит от ее отношений с «гениями», с мистическими первоначалами определенных видов растений и животных. Если отношения обостряются, группа находится в опасности. Если они разорвутся, она больше не сможет жить. Охотник сможет тогда проводить дни и ночи в лесу, рыбак в своей лодке: они ничего не поймают. Его жены, дети и он сам умрут от голода, если только племя не ведет более кочевой образ жизни, хотя бы в определенные сезоны, и если женщины не умеют возделывать сад или поле. Этим объясняются необычайные почести, воздаваемые охотником и его родными убитому животному — то есть, в действительности, гению его вида. Поскольку обряды имеют как убеждающее, так и принуждающее действие, первобытный человек уверен, что если все прошло в точности так, как нужно, отношения между этим гением и им останутся удовлетворительными. Будущие рыбные ловли и охоты снова будут успешными.

В других местах будут говорить не о гении какого-либо вида растений или животных, а о его предке, его вожде, его хозяине, его царе. Персонифицируют «мать риса», которая заставляет его рождаться и расти, и которая позволяет собирать урожай. Милн говорит по поводу «духа paddy» (неочищенного риса): «Его жилище находится везде, где растет paddy. Он путешествует с ним как его телохранитель, и он может находиться более чем в одном месте одновременно»74. Крейт сообщает, что ему показали «царя деревьев». На восточном побережье Суматры батаки посадили большие леса каучуковых деревьев. «В месте, называемом Пематанг-Бандур, я нашел гигантский экземпляр этого вида. Мне сказали, что это дерево было царем гевей, и что было запрещено „пускать ему кровь“, кроме как в случае крайней необходимости; ибо, если бы с этим гигантом плохо обошлись, другие деревья дали бы меньше латекса». Это дерево является для своих собратьев тем же, чем «мать риса» является для paddy.

Представления того же рода часто встречаются в отношении видов животных. «У туземцев Ачеха, — говорит далее Крейт, — Макасара, бугисов и у даяков в каждом стаде буйволов или коров выделяют „капитана“75. Чаще всего это животное особого размера и цвета. Он удерживает стадо вместе, то есть крепко держит жизненный принцип (zielstof) других животных, так что они остаются друг с другом и в добром здравии. Если бы убили этого буйвола-капитана, другие непременно умерли бы или разбежались, и во всяком случае стадо бы распалось»76.

То же самое относится и к диким животным. Например, в Южной Нигерии «примерно на каждую тысячу диких свиней приходится одна крупного размера и великолепного вида, со шкурой пятнистой, как у леопарда… Эти животные — цари диких свиней. Им никогда не позволяется ходить: простые особи повсюду носят их на себе… Они также сами не ищут себе пищу: ее приносят им на рассвете и вечером. Каждый год царя-кабана отводят в новое жилище, где заросли кустарника очень густые, так чтобы охотники никогда не смогли его найти…»77. Этот царь-кабан, как и буйвол-капитан, как и гигантская гевея, как мать риса, как старший брат бобров, как все «гении» этого рода, является персонификацией, если можно так выразиться, мистического первоначала, к которому сопричастны все особи его вида. Он и есть подлинная единица.

У чагга слово, обозначающее пчел одного улья, стоит в единственном числе. Возможно, это след в языке представления, подобного предыдущим. Что прежде всего интересует чагга, так это не то или иное из этих насекомых и не их количество: это Пчела, эта удивительная порода, которая умеет производить воск и мед. Несомненно, она проявляется в множестве. Но по своей сути она есть первоначало, гений, мистическая сила, к которой естественно применяется имя в единственном числе.

II

Будет ли представление человека о своих отношениях со своей группой сильно отличаться от представления о растении или животном в их отношениях со своим видом? — Едва ли это возможно, если верно, что различие между людьми, животными, растениями и даже неодушевленными предметами заключается не в природе, а просто в степени, и что способности животных ни в чем не уступают способностям людей. С другой стороны, как мы видели выше78, представление, которое индивид имеет о самом себе, в первобытных обществах, как и в нашем, следует отличать от его субъективного ощущения своих состояний сознания, своих эмоций, своих мыслей, своих действий и реакций и т.д., в той мере, в какой он относит их к самому себе. С этой последней точки зрения его личность является для него индивидом, который четко отделяется от всех остальных, который противопоставляется им, который воспринимает себя уникальным и совершенно отличным от того, как он воспринимает индивидов и предметы вокруг себя. Но это непосредственное восприятие, каким бы живым и непрерывным оно ни было, составляет лишь малую часть того представления, которое он имеет о своей личности. Здесь преобладают элементы коллективного происхождения, и индивид почти не осознает себя иначе как членом своей группы. Доказательств этого факта предостаточно. Я приведу лишь небольшое число, остановившись на самых показательных.