Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 16)

III

Меланезийские и микронезийские языки предлагают почти все одну примечательную особенность, которую Кодрингтон резюмирует в следующих словах: «В высшей степени важно понимать, что в меланезийских языках все существительные в туземном употреблении делятся на два класса: те, которые принимают суффигированное личное местоимение, и те, которые его не принимают… Во всех этих языках (за исключением языка саво) различие существительных основано на идее близкой или отдаленной связи между объектом обладания и владельцем; но в деталях применение этого принципа не всегда легко проследить. В некоторых случаях, несомненно, одно и то же слово может употребляться с суффиксом или без него, но никогда не в том случае, когда слово берется в абсолютно одинаковом смысле»90.

«Существительные, которые принимают этот суффикс, согласно строгому словоупотреблению туземцев, — это те, которые обычно обозначают части тела, части предмета, личные вещи человека и семейное родство»91. Например, в языке тами (Германская Новая Гвинея) «важный класс существительных состоит из тех, которые принимают притяжательное окончание: это существительные, обозначающие степени родства и части тела»92. В Новой Померании, на северном побережье полуострова Газель, отец Блей отмечает: «Притяжательные местоимения также употребляются для обозначения родства, принадлежности (Zugehörigkeit) части к своему целому, в частности, частей тела к самому телу, и они ставятся после существительного, частично в качестве окончаний»93. Блей одновременно указывает на некоторые исключения из этого правила. — В языке роро (меланезийском, Британская Новая Гвинея) «притяжательные суффиксы могут употребляться как с личным местоимением, предшествующим объекту обладания, так и без него. Суффиксы употребляются только с некоторыми существительными: теми, которые обозначают части тела и родство». — В языке мекео, соседнем с предыдущим, «притяжательный суффикс используется в случаях с частями тела, родством и для небольшого числа других слов»94. Мы могли бы привести и другие примеры. Но этих, несомненно, будет достаточно, чтобы согласиться с Кодрингтоном в том, что это правило является постоянным для меланезийских языков.

Часто даже то, что кажется отклонением или исключением, происходит, напротив, от строгого и тонкого применения этого правила. Так, следующие отклонения, отмеченные Пекелем95:

anugu tunan, мой мужчина (муж), вместо: tananagu; anugu hahin, моя женщина (жена), вместо: hahinagu; a manuagu, моя рана, вместо: anagu manua; a subanagu, остатки моей трапезы, вместо: anugu subana,

(где gu является суффигированным личным местоимением первого лица), являются, напротив, с точки зрения туземцев, формами совершенно правильными и даже единственно верными. Действительно, поскольку в этих племенах строго соблюдается экзогамия, муж и жена принадлежат к разным кланам. Следовательно, муж не является и не может являться родственником своей жены, а она — его родственницей. Поэтому естественно, что притяжательное местоимение не суффигируется к существительным «муж» и «жена». Эти существительные не относятся к классу, принимающему местоименный суффикс. Напротив, рана, затрагивающая часть моего тела, и кожура банана, который я съел, в сознании туземцев являются вещами, которые мне «принадлежат» в самом узком смысле этого слова. Буквально это части меня самого. Следовательно, за существительными «рана» и «остатки трапезы» должен следовать суффикс. — В силу того же принципа понятно, что туземец говорит anugu hahin (моя жена) без суффикса, когда речь идет о той, на которой он женат: ведь она не его родственница. Но он скажет hahin i gu (моя сестра) с суффиксом. Ибо его сестра принадлежит к тому же клану, что и он: она «принадлежит» ему в том смысле, что составляет с ним часть одного и того же целого, как два члена одного тела.

В микронезийских языках мы также находим класс существительных, принимающих личное местоимение в качестве суффикса. Согласно Тальхаймеру, специально изучавшему этот вопрос, это существительные, обозначающие:

1º Части тела и различные функции духовной деятельности человека; 2º Родство; 3º Отношение положения в пространстве и времени; 4º Зависимые части независимого целого; 5º Личные украшения, орудия труда и инструменты, дом, сад; 6º Притяжательные имена (эти имена, снабженные притяжательными суффиксами, служат в некоторых случаях в качестве притяжательных местоимений в особом смысле: pronomina ediva et polativa (местоимения съедобного и питьевого))96.

Это поучительное перечисление помогает нам понять, как меланезийцы представляют себе отношения родства. Тальхаймер сам обращает на это внимание. «Солидарность родственников между собой обозначается так же, как и солидарность частей индивида», и он объясняет этот факт структурой меланезийского рода (gens). «Индивид относится к семье так же, как член — голова, рука или нога — к живому телу».

Таким образом, лингвистический факт проливает свет на представления, о которых мы не должны предполагать, что меланезийцы осознают их четко. Они не мыслят абстрактно. Они не рефлексируют над понятиями. У них никогда не было идеи органической целесообразности, проявляющейся в структуре и функциях живого тела, ни того особого способа, которым части подчинены в нем целому, а целое, в свою очередь, зависит от частей. Они также никогда не анализировали солидарность, объединяющую индивидов одной семьи. Однако их языки свидетельствуют о том, что они уподобляют одно другому. Это происходит потому, что семейная группа для них есть существо, подобное живому телу благодаря своему единству. Мы тоже говорим: «члены» семьи. Для нас это метафора, впрочем, не лишенная некоторой действенности. Для них же, пусть они об этом и не задумывались, это буквальное выражение факта. В их представлениях индивид не менее тесно зависит от своей семейной группы, чем рука или нога зависят от тела, частью которого они являются.

Как отметил Кодрингтон, деление существительных на два класса, один из которых принимает притяжательный местоименный суффикс, а другой — нет, является отличительной чертой языков Меланезии и Микронезии. Но даже в этом самом регионе в виде исключения, а также в очень большом числе других языков по всему лицу земли, наблюдается постоянный факт: некоторые существительные — обычно названия частей тела и отношений родства — никогда не употребляются без личного местоимения, независимо от того, выступает ли оно в виде префикса, суффикса или стоит отдельно от существительного. Так, в языке байнинг «есть слова, которые употребляются только в соединении с личным местоимением. Это слова, обозначающие части тела или отношения родства. Их никогда не встретишь отдельно… притяжательное местоимение ставится перед существительным97… В других меланезийских и полинезийских языках, известных до настоящего времени, — продолжает он, — поражает наличие особого притяжательного местоимения для определенной группы слов, обозначающих части тела и отношения родства. Такого рода местоимение суффигируется к соответствующим существительным. В языке байнинг ничего подобного нет. Он не знает различия между притяжательными местоимениями. Он не суффигирует личное местоимение ни к какому существительному; притяжательное местоимение всегда ставится перед существительным. Тем не менее, язык байнинг также знает некоторые существительные (а именно те, которые обозначают части тела и родственные отношения), которые никогда не употребляет без притяжательного местоимения. Отсюда видно, что мышление байнинг в этом вопросе совпадает с мышлением окружающих их популяций. Различается лишь способ выражения этого»98.

Это замечание справедливо для сотен, а возможно, и тысяч языков: океанийских, американских, африканских, азиатских, европейских, где нельзя, по выражению Пауэлла, сказать просто «рука» или «голова», но где всегда нужно указывать, чья это рука или голова; где также нельзя сказать «отец», «мать», «сын», «брат» и т.д., не упомянув, чьим отцом, матерью, сыном или братом является данный человек. Этот факт является, так сказать, универсальным. Он был отмечен множество раз. Повсюду правило одинаково применяется к существительным, обозначающим отношения родства, и к существительным, обозначающим части тела, и, чаще всего, только к этим двум категориям существительных. Это позволяет, по-видимому, особенно после анализа более конкретных фактов, установленных в меланезийских и микронезийских языках, без излишней смелости сделать вывод, что во всех частях света обе эти категории существительных — категория родственных отношений и категория названий частей тела — в действительности составляют лишь одну. Для говорящих на этих языках все происходит так, как если бы это были два совершенно аналогичных отношения. Не то чтобы они когда-либо отдавали себе в этом отчет. Они применяют это правило своей грамматики, часто столь сложной и столь тонкой, с такой же бездумной строгостью и такой же спонтанностью, как и все остальные. Тот факт, что это правило существует, от этого становится лишь более показательным.

IV

Как следует понимать термин «семейные отношения» в «первобытных» или «полуцивилизованных» обществах? Задаваться этим вопросом начали совсем недавно, и однако, пока он не был изучен, самые серьезные путаницы были неизбежны. Вплоть до самого недавнего времени считалось само собой разумеющимся, что все существующие человеческие семьи были по своей сути того же типа, что и наша. История и наблюдения, казалось, согласовывались с этим инстинктивным убеждением. То, что было известно о римской, греческой, славянской, семитской, китайской и других семьях, казалось, подтверждало идею о том, что фундаментальная структура семьи повсюду одинакова.