Однако сегодня мы знаем, что в большом числе более или менее «первобытных» обществ то, что мы называем семьей в традиционном и общепринятом смысле этого слова, не существует. Этнологи обнаружили на ее месте институт, который можно назвать тем же словом, но при условии, что мы помним о его радикальном отличии. Внимательного изучения словарей этих обществ было бы достаточно для установления этого факта. Относительно банаро Турнвальд справедливо замечает: «отсутствие семьи (в нашем смысле слова) сопровождается отсутствием выражений, соответствующих этой идее»99.
Семья, наблюдаемая в этих обществах, относится к так называемому «классификационному» типу. Ее находят похожей саму на себя в ее основных чертах на всех широтах, в самых отдаленных друг от друга регионах. Она была описана в Северной Америке, где ее открыл Морган, в Южной Америке (например, у арауканов), в Австралии, в Меланезии, в Папуасии, в Южной и Экваториальной Африке, у ашанти, где недавно ее констатировал Рэттрей, в Сибири у якутов и т.д. Короче говоря, классификационная семья, по-видимому, была распространена не меньше, чем наша семья, которую мы считали универсальной.
Прежде всего ее характеризует, как превосходно говорит Хауитт, то, что «социальной единицей является не индивид, а группа. Индивид просто перенимает в ней родственные связи своей группы: это родство от группы к группе»100. Индивид не является ее частью потому, что имеет те или иные родственные связи, а напротив, он имеет те или иные родственные связи, потому что является частью той или иной группы. Это устройство семьи настолько отличается от нашего, оно настолько чуждо понятиям и чувствам, которые стали для нас естественными с детства, что становится понятно, как оно могло оставаться незамеченным так долго, даже для наблюдателей, перед глазами которых оно находилось. Чтобы хорошо усвоить эту идею, необходимо настойчивое усилие. И тем не менее, если мы не привыкнем к идее «группового родства», то, как многие первобытные люди представляют себе свои отношения с другими членами своей семейной группы (то, что немцы называют Sippe), останется для нас непостижимым.
«Имея дело с этими туземцами, — говорят Спенсер и Гиллен, — абсолютно необходимо отбросить все идеи о родстве, как мы его считаем… Первобытный человек не имеет ни малейшего представления о родстве, как мы его понимаем. Он не делает различия (с точки зрения семейных отношений) между своим фактическим отцом и матерью и мужчинами и женщинами, принадлежащими к группе, каждый член которой на законных основаниях мог бы быть его отцом или матерью»101. Кодрингтон говорит о том же: «Именно знание этого (группового родства), вероятно, формирует первую социальную концепцию в уме меланезийского ребенка. Это то, что находится на переднем плане в представлениях туземца о человеческом роде. Это фундамент, на котором зиждется каркас общества. Для меланезийца можно было бы почти сказать, что все женщины, по крайней мере его поколения, являются либо его сестрами, либо его женами; для меланезийской женщины все мужчины (этого поколения) являются либо ее братьями, либо ее мужьями»102. Иными словами, все те, с кем брак ему запрещен, — это его братья и сестры, все остальные — это его «виртуальные» (potential) мужья и жены.
В другом месте Кодрингтон дал подробное описание этой структуры семьи. Основная черта здесь такова: «Все члены одного поколения внутри семейной группы называются отцами и матерями всех тех, кто составляет следующее поколение. Братья мужчины называются отцами его детей, а сестры женщины — матерями ее детей… Такое широкое использование терминов „отец“ и „мать“ вовсе не означает наличия какой-либо неясности в фактическом понимании отцовства и материнства в собственном смысле. В уме говорящего нет никакой путаницы, и он прекрасно сумеет предотвратить недоразумение, пояснив: tur natuk — мой собственный ребенок; tur tasina — его собственный брат (а не его кузен)»103. — Браун делает такое же замечание: «Хотя данный человек использует слово mama (отец) для большого числа людей, если его спросить: „Кто ваш mama?“, он тотчас же ответит, назвав имя своего настоящего отца, если только тот не умер, когда он был еще в младенчестве, в каковом случае он назовет имя своего приемного отца… Таким образом, каждый термин имеет то, что мы можем назвать первичным и специфическим смыслом. Первичный смысл mama — это отец, смысл maele — отец отца… Точно так же, как мы используем слово „кузен“, туземец племени кариера использует свое слово mama. Он обозначает этим словом большое число людей более или менее отдаленного родства, но он в уме различает (не выражая этого в словах) тех из своих „отцов“, которые ближе, и тех, которые менее близки… Это различие между более или менее близкими родственниками одного рода (т. е. обозначаемыми одним и тем же словом) имеет величайшее значение в социальной жизни племени кариера. Представляется вероятным, что оно в равной мере присутствует и в других австралийских племенах, хотя мне и не известно, чтобы на это до сих пор специально обращали внимание»104.
Сделав эту оговорку и принимая во внимание ту особую привязанность, которую дети почти всегда и устойчиво питают к своей настоящей матери, а часто и к своему отцу, остается фактом, что первобытный человек отнюдь не из простой вежливости или в силу условности называет «отцами» братьев своего отца, «матерями» сестер своей матери, «братьями и сестрами» детей братьев своего отца и сестер своей матери, «женами» (по крайней мере виртуальными) женщин, на которых он может законно жениться, и т.д. Именно таким образом семейные отношения запечатлеваются в его сознании, и язык свидетельствует об этом. Например, во всех племенах Квинсленда, которые изучал Рот, «для сына, дочери, сына брата, дочери брата нет терминов, которые бы их различали: в каждом языке есть только одно слово для обозначения их всех. Подобным же образом сын сестры и дочь сестры называются одним и тем же словом». В этих же племенах Рот показывает, что отец отца обозначается тем же словом, что и сын сына, а мать матери — тем же словом, что и дочь сына. Эти удивительные факты становятся понятными, когда мы рассматриваем классы и подклассы, между которыми только и разрешены браки. Мы не можем вдаваться здесь в подробности этих классов: номенклатуры, изложенной Ротом, достаточно, чтобы показать, до какой степени это австралийское групповое родство отличается от нашего.
Кодрингтон решительно настаивал на этом отличии. В одном из пассажей, где оно выражено столь ярко, что нам трудно проникнуть в его точный смысл, он замечает, что в некоторых меланезийских языках слова «мать», «муж», «жена» стоят во множественном числе. «В языке мота форма очень ясна: ra — префикс множественного числа; veve обозначает подразделение или сторону группы, „семью“; мать будет raveve. Soai означает член: например, тела, или часть дома, или дерева; ra soai значит муж, а также жена. Интерпретировать ra как почтительный префикс нельзя из-за того, что туземцы полностью осознают, что этот префикс обозначает множественное число. Veve — это семья; мать ребенка — это „те, кто из семьи“. Близкие человека не называются его veve потому, что они являются семьей его матери. Это она называется его veve, во множественном числе (его близкие), как если бы она представляла семью, то есть как если бы он был ребенком не индивидуальной женщины, произведшей его на свет, а всей той родни, для которой она его родила. В силу обычая, параллельного этому, слово мота для обозначения ребенка также принимает форму множественного числа veve mera (с двойным показателем множественности). Отдельного ребенка называют не „ребенок“, а „дети“, как если бы его индивидуальность не отличалась от совокупности потомства его veve. Тот же префикс множественного числа встречается в других словах островов Банкс, означающих «мать», — rave на Санта-Мария, retve на Вануа-Лава, reme на островах Торресова пролива. „Мать“ звучит как retahi на острове Пентекост и ratahigi на острове Лепре, что означает «сестры», вся совокупность сестер, потому что мать представляет членов социальной группы (сестер), которые все вместе и солидарно являются матерями детей. Точно так же существует лишь одно слово в употреблении для обозначения мужа или жены, и оно имеет форму множественного числа. На Мота мужчина не называет свою жену частью самого себя, членом своей персоны: он говорит, что она — его составные части, его члены, и женщина говорит то же самое о своем муже. И в самом деле, мужчина и женщина не образуют единое сложное тело на двоих: но мужчины с одной стороны и женщины с другой образуют составное супружеское тело. Жители Мота хорошо знают, что слово, которым они пользуются, имеет этот смысл. Они сами признались мне в этом, краснея — меланезийским румянцем — и протестуя, что это слово не отвечает реальности»105. Это правда. Но не менее верно и то, что именно миссионер научил их краснеть за это. Существование слов во множественном числе для обозначения «мужа», «жены» и т.д. нельзя было бы объяснить, если бы они не отвечали реальности, которая, впрочем, подтверждается для нас и другими свидетельствами. Тот факт, что в этих языках нет слова в единственном числе для обозначения матери, ребенка, мужа или жены и т.д., сам по себе (будучи совместим, как мы видели, с естественными чувствами материнской или сыновней любви) проливает яркий свет на структуру меланезийской семьи.
