Классификационная семья действительно составляет, как говорит Жюно, иерархию. Несомненно, естественные чувства не подавляются этой социальной структурой. Все наблюдатели сходятся во мнении, что «первобытные люди» обожают своих детей, балуют их и любят с ними играть. Сыновняя, братская, супружеская привязанность существует там, как и у нас, хоть и несколько иначе, с нюансами, которые часто трудно уточнить. Но отличается от нашего прежде всего имплицитное «представление» индивида о его отношениях со своей социальной группой. Чтобы убедиться в этом, нам достаточно на мгновение задуматься о том, с каким трудом мы вникаем в чувства и идеи, описанные нам Кодрингтоном, и которые кажутся такими естественными меланезийцам.
Глава II | Солидарность членов социальной группы между собой
I
То, что социальная группа, клан или Sippe, является подлинной единицей, простым элементом которой выступает индивид, доказывается, во многих случаях, не только структурой семьи. Повседневная жизнь первобытного человека свидетельствует о том же.
У индейцев Гвианы, например, Рот приводит наблюдение Гумиллы, подтвержденное впоследствии: «Идея о том, что не только больной, но и его близкие должны воздерживаться от определенных продуктов, была очень распространена. Первым предписанием piache (врача) было назначить общую диету больному и всем его родственникам»116. «У карибов, араваков, варрау вся семья — отец, мать, братья, сестры — садится точно на ту же диету, что и больной. Если мужчина у островных карибов ранен или болен, он попросит своего брата, или сестру, или кого-то еще из близких воздержаться от той или иной пищи. Если бы они съели это, его болезнь усугубилась бы, даже если бы они находились на расстоянии пятидесяти миль». — «У индейцев хиваро и канело, когда член семьи болен, все остальные должны соблюдать ту же диету, что и он, ибо, если бы они приняли пищу, которая ему не подходит, это было бы так, как если бы он ел ее сам, и его состояние ухудшилось бы»117. Известно, что эти же индейцы практикуют куваду. После рождения ребенка родители, и особенно отец, должны подчиняться большому числу табу, под страхом поставить под угрозу жизнь новорожденного.
В некоторых обществах эта тесная солидарность отца с ребенком длится вплоть до возраста инициации. «Сами мужчины должны подчиняться определенным ограничениям в отношении употребления мяса птицы; если птица — самка, ее можно разделить на нескольких человек, но если это самец, он должен быть съеден целиком одним и тем же мужчиной, иначе это приведет к болезни; однако этот мужчина может дать часть своему сыну, если тот еще не обрезан. Данный факт особенно интересен тем, что показывает: ребенок мужского пола до обрезания не считается обладающим индивидуальностью, отличной от индивидуальности своего отца, хотя и рассматривается как принадлежащий к деревне отца»118.
Эта, так сказать, физиологическая солидарность между родственниками проявляется и в других формах. «Когда у младшего брата режутся зубы, — говорит Жюно, — считается, что от этого выпадают зубы у старшего брата, так как младший обычно появляется на свет через три года после старшего»119. — У басуто: «Когда замечают, что девушку (которая должна бодрствовать ночью) клонит ко сну, они должны очень тщательно поискать, не спит ли кто-нибудь из ее родственников. Если они обнаруживают, что кто-то из их родных тайком ушел спать, его будят, чтобы он вернулся и присоединился к песням; ведь именно по вине этого человека девушку одолел сон»120. — Наконец, в Северной Америке, на Северо-Западном побережье, у индейцев мыса Флаттери, «мужчина ранен в руку, без перелома кости, пистолетной пулей. Семья советует отвезти его в ближайшую больницу, где хирург вылечил бы его. Но они предпочитают следовать своему традиционному методу… Они идут туда, где похоронен отец этого молодого человека, и выкапывают кость из верхней части левой руки; они моют ее, расщепляют надвое вдоль и делают из нее лубки, которые затем скоблят. Соскобленная масса служит перевязочным материалом. Затем они накладывают лубки, и рука туго бинтуется. Индейцы уверяли меня, что кость из руки отца восстановит или заменит поврежденную кость в руке молодого человека, что они всегда поступают так в подобных случаях и всегда добиваются исцеления. Так, когда сломаны нога, рука или ребро, они берут соответствующую кость с трупа ближайшего родственника, умершего более года назад, и используют ее либо для перевязки в виде стружки, либо в виде лубков. Однако я видел только вышеупомянутый случай, когда использовались лубки»121. — Совершенно аналогичный факт наблюдался в Южной Африке. «Рассерженный бергдамара бросил палку в убегавшего сына и нанес ему довольно серьезную рану. Я обработал ее с применением антисептика. Осматривая рану при смене повязки, я обнаружил, что она инфицирована и воспалена. Я стал настаивать на выяснении причины. В конце концов сын признался, что его отец соскоблил ножом рукоятку своей палки, к которой прилипли пот и грязь с его руки (то есть части его жизненного принципа, Seelenstoff), и положил эти маленькие щепки в рану. Я посмотрел на палку и увидел, что раненый сказал правду. Грязь должна была исправить зло, которое отец причинил, ранив его своей палкой». Пот и грязь с тела человека — это он сам. Они играют здесь ту же роль, что и кость руки в случае индейца с мыса Флаттери. В представлениях, которые заставляют действовать дамара, как и в представлениях индейца, индивидуальность отца плохо отличима от индивидуальности сына.
II
Общность сущности, столь остро ощущаемая членами одной группы, и особенно ближайшими родственниками, отцом и сыном, братьями и т.д., приводит к тому, что их квази-идентичность рассматривается как нечто само собой разумеющееся. Они чуть ли не могут заменять друг друга. Они почти «взаимозаменяемы». Последствия этой «множественной индивидуальности» часто бывают необычными, порой трагичными. Народные сказки Габона хорошо это иллюстрируют. «Мужчина и женщина прожили в браке несколько лет. У нее был ребенок, маленький мальчик. У мужа был брат, который влюбился в нее. Он тайно умолял ее уйти жить к нему. Но женщина всегда отказывала, говоря: „Нет, я не хочу“. Тогда любовь мужчины начала превращаться в гнев. Он затаил против нее злые чувства в своем сердце и спросил ее: „Почему ты упорно мне отказываешь? Ты же не жена чужака, ты жена моего брата. Он и я — одно целое, и ты должна принять меня“. Но она всегда говорила: „Нет, я не хочу“. — В конце концов, он пытается проникнуть в ее хижину, и она убивает его»122.
В другой сказке (регион Огове), брат, разозлившись на жену своего брата, которая ему сопротивлялась, убивает ее ночью в лесу, когда она идет к своим родителям. Его видит и разоблачает сын его жертвы. Тогда все жители деревни собираются вокруг него, в ужасе от этой новости. Муж созывает всех на совет, и суд проходит у него дома. Дедушка и мальчик рассказывают всю историю. Деверь начинает все отрицать, но муж тут же говорит: „Нет! Ты виновен! А поскольку мы братья и составляем одно целое, твое преступление — мое преступление, и я признаюсь за тебя“.
«Но семья женщины говорит мужу: „У нас нет к тебе никаких претензий. Все, чего мы хотим, это чтобы нам выдали человека, убившего нашу сестру, и чтобы нам выплатили денежную компенсацию за потерю, которую мы понесли“»123.
Эти две сказки чудесным образом показывают, как у этих туземцев очень острое чувство собственной личности сосуществует с представлением, которое делает из двух братьев одного индивида. В первой страсть взывает к этому верованию, чтобы получить удовлетворение. Брат мужа не понимает, как женщина может отвергать его, ведь он является alter ego (другим я) ее мужа, и он считает, что она не должна так поступать. Во второй представление о квази-идентичности двух братьев настолько сильно, что муж убитой, вместо того чтобы выразить желание отомстить своему брату, чувствует, что разделяет его вину!
На самом деле во многих обществах, и особенно в Черной Африке, существует своего рода виртуальное право младшего брата на жен старшего брата. Они находятся среди женщин, на которых он имел бы право жениться: они — его «виртуальные» жены (potential wives). «Брат может сказать, и обычно говорит жене своего брата: nkento amo — моя жена… Точно так же женщина называет брата своего мужа: yakala di nzila, внешний муж, в противоположность своему мужу, которого она называет yakala di nzo: внутренний муж. Эти названия — не пустые слова. Они соответствуют близким отношениям, которые законно устанавливаются между nzadi, и которые совершенно не допускаются между другими не состоящими в браке людьми. Эта фамильярность является причиной многих адюльтеров. Чернокожие выражают это злоупотребление пословицей: вошь в nzemba, она кусает ребенка, она кусает женщину. Таким образом, nzadi (деверь или невестка) оказывается между мужем и женой»124. — Точно так же в регионе Великих озер: «Двойное выражение, распространенное на всем нашем западе: bayibabange (мои мужья) и mukasi wayitu (наша жена), которое используют жена и ее девери, является не столько множественным числом вежливости, сколько выражением высшей степени аморального обычая.
