Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 20)

«В Буньоро совесть протестует посредством поговорки: жена является хранительницей табу своего отсутствующего мужа (и, следовательно, должна хранить ему верность); но похоть слишком часто берет верх, чему способствует то соображение или смягчающее обстоятельство, что семья, помогая будущему мужу обустроиться, считает, что тем самым приобрела квази-право, против которого на практике заинтересованное лицо остережется протестовать»125.

Часто брат реализует это право с разрешения мужа, в его отсутствие или даже не покидая деревни, с его более или менее формального согласия. В отсутствие этого разрешения отношения женщины с братьями ее мужа не считаются супружеской изменой. Действительно, в «первобытных» обществах то, что мы называем супружеской изменой, является просто кражей и, к тому же, может иметь, как и кража, серьезные мистические последствия для того, кто стал ее жертвой. Но когда брат берет что-то у своего брата, пусть даже женщину, которая по праву принадлежит ему, это, строго говоря, не является кражей. Братья составляют одно целое: у самого себя не крадут. И Горжю справедливо отмечает, что женщина была приобретена не только на средства мужа. Вся его семья внесла свой вклад в уплату выкупа.

Смерть не разрушает эту тесную солидарность между братьями. Этим объясняются многие обычаи, касающиеся участи вдов: например, право, которое в определенных случаях становится обязанностью, для брата умершего жениться на вдове. Не вдаваясь в подробности этих вопросов, которые не входят в нашу тему, приведем лишь объяснение, данное Линдбломом по поводу обычаев акамба: «Тот, кто берет вдову своего брата, считает ее детей своими во всех отношениях. Если это девочки, он получает весь выкуп за невесту, когда они выходят замуж. Тем не менее дети всегда называют его mwendwasa (дядя). Что еще более интересно, так это то, что если у него самого есть дети от этой женщины, они также называют его «дядей», а не nau (отцом). Имущество человека, который умирает бездетным, переходит не его брату, а сыну, которого его жена может иметь от этого брата. Таким образом, можно сказать, что в определенном смысле покойный рассматривается как отец этого ребенка. Возникает вопрос: действительно ли сын считается порожденным покойным — эта мысль не кажется совершенно неразумной, когда речь идет о народе, у которого есть культ духов предков — или же главным фактором является право собственности, которое можно предположить сохраняющимся даже после смерти»126. Линдблом предпочитает эту вторую интерпретацию. Действительно, как мы увидим, у банту умершие часто сохраняют свои права собственности. Но кажется еще более верным, что акамба вообще не задаются вопросом, на который Линдблом ищет ответ. В силу квази-идентичности братьев друг с другом, оставшийся в живых брат, женившийся на вдове своего умершего брата, является одновременно и самим собой, и своим братом. Они оба составляют одно целое. Дети в равной степени принадлежат им обоим. Из уважения к умершему они все будут называть второго мужа «дядей», независимо от того, является ли он на самом деле их дядей или отцом.

«Когда у хиваро умирает мужчина, его брат должен жениться на вдове. Умерший муж, все еще ревнующий женщину, которую он оставил после себя, не уступит ее никому, кроме своего брата, который составляет с ним одно лицо и представляет его в самом полном смысле этого слова. Когда молодой хиваро убит своими врагами, долг отомстить за его смерть ложится в первую очередь на его братьев»127.

Что же тогда произойдет в случае братоубийства? — Ответ мы находим в мифе, пересказанном Малиновским. «Товейреи убил своего брата. Тем не менее, именно он должен распоряжаться похоронами, выполнять функции распорядителя церемоний и платить за функции, выполняемые другими по этому случаю. Лично он не может ни прикасаться к трупу, ни активно участвовать в погребальных обрядах или самом захоронении. Тем не менее, как ближайший родственник умершего, именно он понес утрату, у него, так сказать, ампутировали конечность. Мужчина, чей брат был убит, не может носить траур по нему больше, чем он носил бы траур по собственной смерти»128. Таким образом, братоубийство — это своего рода частичное самоубийство. Оно может казаться необъяснимым, бессмысленным: оно не вызывает мстительного негодования. В одной прекрасной сказке басуто, записанной Казалисом, мы видим, как убитый старшим братом младший появляется в виде птицы и разоблачает убийство, но без всякой мысли о мести129. — В Британской Экваториальной Африке, «если мужчина убивает своего младшего брата или кого-либо еще, находящегося в его подчинении, против него не возбуждается никакого дела. Во-первых, нет истца, а во-вторых, с родителями могут обращаться как с рабами»130. — Ютеро прямо заявляет: «Братоубийство, отцеубийство не наказываются; они всегда рассматриваются как несчастные случаи, и убийца, если он является наследником, имеет такие же права на наследство своей жертвы, как и любой другой. Часто даже вдовы выбирают его в качестве мужа»131.

Если речь идет не о брате или отце, а о более дальнем родственнике, за убийство требуется компенсация. Но, к великому удивлению большинства наблюдателей, она меньше, чем за чужого для семейной группы человека. Так, у ваньятуру Эберхард фон Зик отмечает: «За убийство близкого родственника штраф, вопреки ожиданиям, не увеличивается, а, как это ни странно, уменьшается вдвое и сводится к семи головам скота. Объяснение этого необычного обычая мне получить не удалось»132.

Ключ к этой маленькой загадке находится в предыдущем. За убийство брата никакая компенсация невозможна, так как ее пришлось бы требовать самому убийце. Если речь идет о близком родственнике, убийца причинил ущерб не только себе, но и другим, и он должен им компенсацию, но в уменьшенном размере. — В Кавирондо, также у банту, «убийство родственника вообще наказывается менее сурово, чем убийство чужака; штраф варьируется пропорционально степени собственности, которую убийца имеет на жертву. Причина этого, естественно, в том, что смерть родственника рассматривается скорее с точки зрения частной утраты, чем с точки зрения общины»133. — Точно так же и у кикуйю, «если человек убивает одного из своих двоюродных братьев со стороны матери, отец убийцы собирает пятьдесят овец или коз и передает их главе семьи жертвы… Описанный выше сложный ритуал в данном случае не соблюдается из-за кровного родства между умершим и его убийцей. (Компенсация очень невелика). Хобли добавляет: «Если мужчина убивает своего брата или сестру от той же матери, компенсации не полагается. Такое случается крайне редко. Отец, однако, зарежет овцу и накормит ею всех своих детей вместе»134.

В Южной Америке те же представления привели к тем же последствиям. «Племя не обращает никакого внимания на убийство, совершенное внутри семьи, например, на убийство сына или жены, поскольку никакая месть не является необходимой. Потеря бьет только по самим убийцам, это дело должно быть урегулировано внутри семьи. Потеря одного члена не кажется достаточным основанием, чтобы заставить потерять еще одного. Единственным исключением был бы случай, когда убитый был известным воином, смерть которого стала бы серьезной потерей для племени. Тогда оно в целом могло бы вмешаться в дело»135. — «У хиваро иногда случается, что мужчина убивает своего брата, если тот, например, соблазнил его жену или околдовал одного из его детей. В этом случае кровная месть обычно не имеет места, поскольку естественные мстители — в данном случае отец и другие братья — воздерживаются от ее осуществления. „Достаточно того, что один член нашей семьи мертв, — говорят они, — зачем нам лишать самих себя еще одного?“ Поэтому убийцу прощают»136.

Наконец, на северо-восточной окраине Азии Богораз наблюдал, не без удивления, такой же обычай. «В начале моего пребывания у чукчей я был поражен тем, что все убийства делились на две категории: убийства, совершенные внутри семейной группы, и те, что совершены вне этой группы. Только последние влекли за собой кровную месть. Убийства первой категории были от нее освобождены. По сути, они вообще не наказывались»137.

Следует полагать, хотя об этом обычно и не говорят, что в результате этих убийств, совершенных над членами семьи, нужно было прибегать к очищениям и умиротворять предков, несомненно разгневанных и готовых наказать убийство в лице его виновника или его близких. Кремер говорит по этому поводу: «У большого числа народов, живущих по берегам Вольты, воровство, насилие, убийство между родственниками, которые не влекут за собой никаких гражданских санкций, должны искупаться подношениями, жертвоприношениями, тем более значительными, чем теснее связь между виновным и жертвой»138. — «Chikuto, — пишут Смит и Дейл, — это особый вид проклятия, которое падает на того, кто грешит против своих ближайших родственников… О любом человеке, убившем своего отца, мать, дядю по материнской линии, брата, сестру и т.д., люди говорят: „Проклятый! Он не проживет долго на этой земле! Нет, chikuto убьет его. Он умрет насильственной смертью в саванне. Его унесет лев, или он утонет и т.д.“»139.