После этого факты, сообщаемые Турнвальдом в его исследовании банаро из Новой Гвинеи, покажутся менее странными. «Дети, — говорит он (за исключением того, кто называется ребенком „духа“ (Geistkind)), дают друг другу имена сообразно их возрасту и полу: учитывается также пол того, кто говорит… Поскольку aia и néin означают просто „старший“ и „младший“, особые выражения для обозначения братства в собственном смысле полностью отсутствуют. Все поколение детей целиком представляется самому себе как некое единство для обеих половин клана, различия между ними проводятся лишь по их относительному возрасту. Чувство принадлежности к отцовской или материнской семье при этом отсутствует»106. В самом деле, потомство не дает повода у банаро для концепции устойчивого отношения, которому соответствовали бы два взаимодополняющих термина, как, например, у нас — отец и сын. Обязанность заботиться о подрастающем поколении ложится на семейную группу (Sippe) и на клан. Отсутствие семьи в нашем смысле этого слова идет рука об руку с отсутствием слов, соответствующих этим идеям (об отце или сыне)107.
Изучение слов, обозначающих родственные отношения у банаро, привело бы к сходным результатам108. Отцовство понимается совершенно иначе, чем у нас, и в некоторых случаях не имеет ничего общего с актом порождения. Подобно тому как в австралийских и меланезийских племенах, о которых говорилось выше, у банаро нет четко определенных слов для обозначения супругов, то есть слов, которые не служили бы одновременно в других случаях для обозначения других лиц. Слово, обозначающее жену (супругу), означает в собственном смысле «мать». Слово mumona (муж) употребляется также для других квази-брачных отношений. Что касается этимологии этого слова, вряд ли мы сильно ошибемся, если сблизим его с nram или nam: другой, чужак, то есть человек, приходящий из другого клана. (Банаро соблюдают экзогамию).
У них, как и везде, где существует классификационная семья, «мы не находим четкой границы между родственниками по прямой линии и родственниками по боковой линии. Вне всякого сомнения, это смешение двух линий проистекает из того факта, что все социальные связи мыслятся не по отношениям от индивида к индивиду, а по группам лиц, группам и подгруппам. Это, следовательно, не следствие принципа экзогамии как такового, а именно результат представления, которое имеют об обществе. Что не следует, однако, понимать в том смысле, что индивид полностью исключен из этого. Солидарные индивиды, находящиеся в определенном отношении друг к другу, включаются в одно и то же выражение»109. — «Принцип, согласно которому образуются эти группы и подгруппы, к тому же не уникален. Нет такого признака, который определял бы их сам по себе решающим образом. Что доминирует, так это социальные отношения между одним человеком и другим. В формировании системы банаро они оказали преобладающее влияние. Затем люди группируются по кровному родству и возрасту»110. — Молодые люди, которые взрослеют, классифицируются сначала и главным образом по их возрасту, и только затем по полу. «Для взрослых сексуальные отношения выходят на первый план. Именно их положение с сексуальной точки зрения решает, каково отношение между двумя людьми: в зависимости от того, разрешены или запрещены сексуальные связи между ними, или с определенным третьим лицом. Именно в соответствии с этим каждый индивид зачисляется в ту или иную родственную группу, носящую определенное название»111.
Прежде чем покинуть банаро, я приведу еще одно размышление Турнвальда, которое поразительным образом согласуется с тем, что я пытаюсь показать здесь: «Этот способ группировки индивидов тесно связан со всем образом мыслей (Denkart) первобытных народов. Это проявляется в их способе счета вообще. Формируя свои группы, банаро не используют общие понятия числа, как делаем мы, когда хотим различить членов семьи согласно универсально применимой схеме расстояния в степенях родства, точно рассчитанного по числу рождений, отделяющих по крови одного человека от другого. Числовые понятия первобытных людей — это памятки. Или же это образы скоплений (как, например, полная корзина, ноша носильщика, стая волков, орда людей), сформированные на основе впечатления, производимого на воображение внешними объектами… Классификационные системы родства отражают в своем способе классификации и группировки характер первобытной ментальности, которая непосредственно привязывается к конкретному и которая остается далека от всякой умозрительной абстракции». И наконец, эта четкая формула: «Родство — это вопрос не подсчета, а группы»112.
Турнвальд знает и обсуждает работы Кодрингтона, работы Риверса и других ученых, недавно изучавших классификационную семью. Возможно, стоит резюмировать, вслед за его описанием, то, которое было дано более двадцати пяти лет назад русским ученым Серошевским113. Оно показывает нам у древних якутов структуру семьи, удивительно аналогичную той, что была только что изложена, хотя автор, по-видимому, не имел ни малейшего подозрения об этом сходстве и даже о самом существовании классификационной семьи вообще. «В старину слова, обозначающие родственные отношения, имели другой смысл, чем сегодня. Например, у якутов нет слов, означающих брата или сестру вообще… У них есть специальные слова для обозначения старшего брата, младшего брата, старшей сестры, младшей сестры.
Эти слова с некоторыми определениями (атрибутивными), которые обычно опускаются при выражении упреков, употребляются, когда обращаются к дядям, племянникам, тетям, внукам и внучкам разных степеней, и даже к свекрам, тестям или мачехам, хотя последних обычно называют отцом и матерью. Из этого следует, что семья делится на две группы: те, кто родился раньше, и те, кто родился позже. Эти группы образуют основу терминологии для семейного родства… Автор (Серошевский) полагает, что первоначально у якутов вообще не было слов для обозначения брата или сестры, и что используемые сегодня слова для младшего брата, младшей сестры и т.д. были терминами, которые служили не столько для семейного родства, сколько для родства Sippe (социальной группы типа клана или Sippe), и означали просто: старший или младший товарищ по Sippe». В этом мы узнаем «групповое родство», характерное для классификационной семьи.
«Якуты используют слово ребенок или мой ребенок (вероятно, «ребенок» всегда сопровождается притяжательным местоимением) не только для своих собственных детей, но также для детей своих братьев и своих сестер, или даже для своих собственных братьев и сестер, если те намного моложе их. Поэтому в их генеалогическом словаре нет слов для сына и дочери, которые бы напрямую обозначали кровное родство между определенными людьми. Слово, которое мы переводим как «сын», строго говоря, означает «мальчик, юноша, подросток». Раньше его использовали как собирательное существительное для обозначения всей совокупности воинов или молодых людей племени или Sippe…
«Это отсутствие слов для проведения различия между сыном и мальчиком, дочерью и девочкой не связано с бедностью языка. Напротив, генеалогический словарь якутов поражает нас своим богатством и своим разнообразием». Это же замечание часто делалось в Меланезии, в Австралии и почти везде, где констатировалось существование классификационной семьи114. «Они не только проводят различия в зависимости от относительного возраста людей, но у них есть особое наименование для младшего брата, когда говорит женщина. У них есть специальное название для жены старшего брата мужа, другое для жены младшего брата мужа и другие подобные спецификации, которые кажутся непостижимыми не только нам, но даже нынешним якутам.
«Следовательно… мы заключаем без тени сомнения, что в ту эпоху, когда у якутов зародилась нынешняя система генеалогического родства, точное кровное родство данного мальчика со своими родителями не выражалось специальным словом. Все старшие члены Sippe называли всех молодых людей, пока те не достигали определенного возраста, одними и теми же наименованиями».
Точно так же, «нет слова для „отца“, которое допускало бы простое и естественное объяснение, как слово для „матери“ (той, которая дает жизнь)… слово для отца должно было бы переводиться как: пожилой мужчина. Эта неясность в отношении кровной связи по мужской линии, в то время как связь матери со своими детьми очень точна, весьма показательна.
«Союзы между ними, внутри Sippe, были чрезвычайно свободными и непостоянными… Дети могли знать только свою мать, да и ту знали лишь до определенного возраста, после чего забывали это родство. Оно вытеснялось чувством принадлежности к определенной группе. Внутри этой группы были только „мужчины“ и „женщины“, одни старше, другие моложе данного человека. И сегодня еще есть отдаленные места, где общеупотребительное слово для женщины (жены) неизвестно: оно вызывает у людей смех. У якутов нигде нет слова для „мужа“. Общеупотребительный термин означает собственно „мужчина“».
В заключение по этому пункту: там, где существует классификационная семья, родство является «групповым». Родственниками между собой являются не индивиды, а группы; индивиды родственны потому, что они принадлежат к группам, которые состоят в родстве. Таким образом, родство является скорее социальным, чем семейным в том смысле, в каком мы понимаем это слово. В Западной Австралии, «когда чужак прибывает в лагерь, который он никогда раньше не посещал, он не входит в него, а остается на некотором расстоянии. Через некоторое время к нему подходят пожилые мужчины, и первое, что они делают, это выясняют, кем является этот чужак. Чаще всего ему задают вопрос: „Кто твой maeli (отец отца)?“ Затем исследуется генеалогия, пока все не будут полностью удовлетворены относительно точного родства чужака с каждым из туземцев, присутствующих в лагере. Как только этот пункт достигнут, его могут допустить в лагерь, и ему показывают мужчин и женщин, которые там находятся, указывая на их родство с ним… Я взял с собой туземца из племени талаинджи, и в каждом туземном лагере, где мы останавливались, приходилось проходить через одно и то же расследование. Однажды, после долгой дискуссии, туземцы не смогли найти никаких следов родства между моим слугой и мужчинами из их лагеря. В ту ночь мой слуга отказался ночевать в лагере туземцев, как он это обычно делал, и, разговаривая с ним, я увидел, что ему страшно. Эти люди не были его родственниками, значит, они были его врагами»115. Родство, о котором здесь идет речь, очевидно, является социальным родством и не основано в первую очередь, как наше, на кровных узах.
