Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 15)

«Человек, — говорит Бест, — мыслил и действовал в категориях семейной группы, клана или племени, в зависимости от характера или серьезности вопроса, а не в категориях самого индивида. Благо племени всегда занимало первое место в его уме. Он мог ссориться с человеком из своего клана; но если бы на этого человека напали каким-либо образом один или несколько индивидов, не принадлежащих к племени, он немедленно отбрасывал свою враждебность и становился рядом с человеком из своего клана»79. И далее: «Туземец настолько полно отождествляет себя со своим племенем, что, говоря о нем, он никогда не забывает использовать первое лицо. Вспоминая битву, которая произошла, возможно, десять поколений назад, он скажет: „Я разбил там врага…“ Точно так же он небрежно укажет взмахом руки на десять тысяч акров земли и добавит: „Вот мои земли!“ Он никогда не заподозрит, что кто-то может понять, будто он является их единственным владельцем. Только европеец совершил бы такую ошибку. Когда европейцы прибыли на эти берега, возникло множество трудностей из-за того, что маори не могли понять ни индивидуальной собственности на землю, ни того, что земля могла быть продана»80.

То же самое в Французской Западной Африке. «Индивид, — говорит Монтей, — кем бы он ни был и каково бы ни было его положение, имеет значение лишь как член общины; именно она существует и живет, он же не существует и не живет иначе как через нее, и по большей части ради нее»81. В Бельгийском Конго, «при равном возрасте, каждый свободный азанде, кажется, имеет ту же сумму знаний, что и его братья; их ответы идентичны, их психология параллельна. Отсюда чрезмерно стабильная, консервативная социальная психология. Общество представляется им неизменной ценностью… Поэтому любой революционер, любой человек, который благодаря индивидуальному опыту начинает отличаться от коллективного мышления, безжалостно устранялся. Саса приказал казнить одного из своих собственных сыновей за то, что тот изменил решение обычного права… Азанде, который вступил в контакт с нами или который приобрел другую ментальность, больше не имеет места в социальной группе… В целом, что поражает в ответах полуцивилизованного человека относительно обычаев, так это малое значение индивидуального мнения по отношению к мнению группы. Делают это не потому, что „я“, а потому, что „мы“. Здесь больше, чем у представителя Запада, чья индивидуализация часто маскирует глубокую сопричастность к общей жизни, чувствуется, насколько жизнь азанде в высшей степени социальна. Все ритуалы, все воспитание занде направлены на то, чтобы интегрировать индивида в коллектив, развить в нем качества, параллельные качествам других индивидов группы»82.

Де Калонн-Бофэ особо настаивает на обязательном конформизме, который стремится сделать всех индивидов одной группы одинаковыми. Другие свидетельства дополняют его слова, показывая в иных аспектах подчинение индивида своей группе у племен банту. Уиллоуби, например, пишет: «Когда мы изучаем институты банту, для начала необходимо избавиться от нашего понятия индивида… Права и обязанности человека рождаются вместе с ним, будучи обусловленными его рангом в семье и рангом его семьи в племени. Нет ничего более далекого от мышления банту, чем доктрина, согласно которой все люди от природы обладают фундаментальным равенством и неотъемлемым правом на свободу (как бы мы ни определяли этот термин)… Они не могут ни на мгновение допустить, чтобы какой-либо человек, кроме вождя, родился свободным, и не могут представить, как любые два человека могут родиться равными. В их политической системе все основывается на личном статусе, а этот статус является вопросом рождения… Что ж! все это означает, что в обществе банту индивид не существует. Единицей является семья»83.

Смит и Дейл говорят о том же: «Клан — это естественное общество взаимопомощи, члены которого обязаны оказывать своим товарищам любую помощь, на которую они способны в жизни. Члены одного клана также, если позволено употребить библейское выражение, суть члены друг друга. Член принадлежит своему клану, он не принадлежит самому себе. Если он понесет ущерб, члены его клана добьются для него возмещения; если он совершит проступок, они разделят ответственность. Если он убит, клану принадлежит право на месть. Если девушка из клана должна выйти замуж, они первыми должны дать свое согласие. Ба-ила, которые никогда не встречались, сразу станут друзьями, если обнаружится, что они принадлежат к одному и тому же mukoa. Если человек имеет несчастье попасть в рабство, члены его клана скидываются, чтобы выкупить его, и т.д.»84.

Такая социальная организация сразу же влечет за собой важное различие между представлением о животном индивиде и человеческом индивиде. Каждое животное — это непосредственная и прямая сопричастность мистическому первоначалу, которое является сущностью его вида, и все они таковы в равной степени. За исключением тех, кто представляет собой нечто необычное, и в ком первобытная ментальность подозревает колдунов, все они являются, так сказать, схожими и эквивалентными выражениями этого «первоначала» или этого «гения». Человеческий индивид также существует в силу своей сопричастности к сущности своей группы. Но последняя не во всем соответствует животному или растительному виду. Во-первых, ее численность не бесконечна таким же образом. Но главное, она структурирована (артикулирована). Она включает в себя секции и подгруппы. Индивид последовательно занимает в ней различные положения. Он достигает их быстрее или медленнее в зависимости от своего рождения и в зависимости от своей большей или меньшей социальной значимости в течение жизни. Короче говоря, в любом человеческом обществе есть ранги и иерархия, хотя бы только возрастная. Индивид, кем бы он ни был, зависит в ней от группы (за исключением вождя там, где установлена абсолютная власть), но не однородным образом.

Чем глубже наблюдатели проникали в дух «первобытных» или полуцивилизованных обществ, тем более значительной им представлялась роль этой иерархии. Спенсер и Гиллен показали ее у племен Центральной Австралии; Турнвальд — у банаро из Новой Гвинеи; Холмс — у других папуасов Британской Новой Гвинеи. Он сообщает историю человека, который убивает своего младшего брата за то, что тот без разрешения занял место, причитавшееся старшему брату. — У банту индивид одновременно строго подчинен социальной группе и жестко закреплен за своим рангом. Группа состоит, как известно, из живых и их мертвецов. Последним принадлежит первое место. Поэтому им нужно служить первыми. Им предлагают первые плоды: это обязанность, которой не позволили бы себе пренебречь. «Банту, — пишет Жюно, — не думают, что могут осмелиться наслаждаться плодами земли, если они не отдали сначала долю своим богам (предкам). Разве не они заставляют расти злаки? Разве они не имеют даже власть контролировать магов, которые околдовывают поля? Следовательно, эти обряды явно продиктованы чувством иерархии»85. — У гереро никто по утрам не может пить свеженадоенное молоко, пока не будут совершены ритуальные возлияния. Предки должны пить первыми.

«Деревня», то есть семейная группа у племени тонга, изучаемого Жюно, «это небольшая организованная община, имеющая свои собственные законы, самым важным из которых кажется закон иерархии. Старший брат является неоспоримым хозяином, и никто не может занять его место. Он — владелец деревни… Никто не должен у него «красть». Если бы кто-то это сделал, от этого пострадала бы вся община: перестали бы рождаться дети, жизнь социального организма была бы глубоко поражена. Именно по этой причине, когда основывается новая деревня, вождь должен первым отправиться туда со своей женой, и там у них должна быть близость, чтобы он таким образом вступил во владение ею и связал ее. По той же причине, когда вождь умирает, деревня должна поменять местоположение. Пока наследство не распределено, она все еще является жилищем вождя; но сразу же после этой церемонии жители должны уйти и закрыть дверь деревни колючей веткой»86. Как говорит далее Жюно, «существует мистическая связь между вождем и социальным организмом, который находится под ним»87. Если он умирает, умирает и деревня. Эту глубокую зависимость тонга выражает не в абстрактных терминах, а с помощью поразительных образов. «Вождь — это земля… Он — петух… Он — бык: без него коровы остаются бесплодными. Он — муж: страна без него подобна женщине без мужа. Он — человек деревни… Клан без вождя потерял смысл существования. Он мертв… Вождь — наш великий воин, он — наш лес, в котором мы прячемся… Именно у него мы просим законов… Вождь — магическое существо. Он владеет особыми снадобьями, которыми намазывается или которые проглатывает, так что его тело становится табу и т.д.»88. Не напоминает ли этот социальный организм — при всех различиях — пчелиный улей? Нельзя ли сравнить вождя, в определенных отношениях, с буйволом-капитаном, который «удерживает» стадо, обеспечивает в силу своих собственных свойств его благополучие и сплоченность, так что, если он исчезает, стадо гибнет или распадается?

С другой стороны, и это еще один аспект глубокой и почти органической солидарности, связывающей между собой членов социальной группы, индивид, который к ней не принадлежит, не в счет. Известно, какое почтение группа оказывает своим мертвецам, и как внимательно она воздает им должные почести. Но «когда в деревне тонга умирает чужак, если никто его не знает, этому не придают значения. Взрослые мужчины похоронят его. Они выкопают яму и притащат труп на веревке. Они к нему не прикасаются. Заражения нет, следовательно, нет и церемонии очищения. У малукеле и хленгве труп такого рода сжигают»89.