Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 13)

Глава I | Солидарность индивида со своей группой

I

Факты, изученные во введении, позволяют предвидеть, что первобытный человек мыслит отношения живого существа с его видом не совсем так, как мы. Представление о леопарде или мыши, которое поражает его взор или воображение, не отличается для него от другого, более общего представления, которое, не будучи понятием, охватывает всех подобных существ. Оно схватывает их в совокупности, управляет ими, и часто даже, если его ум останавливается на нем, кажется, что оно их порождает. Оно характеризуется одновременно объективными свойствами, которые первобытный человек воспринимает в существах, и эмоциями, которые они в нем пробуждают. Это немного похоже на то, как во время войны многие люди говорили «бош», как многие алжирские колонисты говорят «араб», многие американцы — «негр» и т.д., имея в виду некую сущность или тип, слишком общий, чтобы быть образом, и слишком эмоциональный, чтобы быть понятием. Тем не менее, он кажется четко определенным, особенно теми чувствами, которые вызывает вид особи этого вида, и теми реакциями, которые она провоцирует.

Подобным же образом представление о животных и растениях у первобытных людей является одновременно позитивным и мистическим. Они умеют выбирать съедобные плоды и почти всегда, когда ведут достаточно оседлый образ жизни, выращивать некоторые растения, даже обрабатывать некоторые из них, ядовитые, такие как маниок; охотиться или ловить в ловушки крупных животных, птиц, рыб и т.д. Но, с другой стороны, они исполнены уважения, как это хорошо показал Гутманн, к необычайным способностям растений и животных, которые так чудесно довлеют сами себе и которые, следовательно, обладают знанием, или, вернее, властью, которую человек очень хотел бы с ними разделить. Отсюда его отношение к ним, которое совершенно не похоже на наше отношение начальника и безответственного хозяина. Отсюда также сложные чувства восхищения и иногда даже благоговения, и как бы потребность уподобиться им, что придает представлениям об этих существах почти религиозный характер.

В этом аспекте они неизбежно ускользают от нас. Это эмоции, которых мы не испытываем, и, с другой стороны, мы не можем сделать так, чтобы в нашем уме не присутствовали определенные понятия о растениях и животных. На самом деле, в уме первобытного человека представлен не индивид и не вид, а одновременно и то, и другое, одно в другом. Как я уже напоминал выше, и как отмечали многие наблюдатели, например, Браун на Андаманских островах, Жюно и другие у племен банту, мы составляем себе об этом некоторое представление по персонажам наших старых детских сказок. Медведь, заяц, лиса, черепаха — это одновременно и индивиды (Брюн, Рейнеке-Лис и т.д.), и персонификация их вида. Таким образом, что бы ни случилось с животным в сказке, если его, например, убьют, это не мешает ему снова появиться живым, иногда в той же самой сказке. Как индивид, он подвержен всевозможным невзгодам и даже смерти. Как тип, он имеет высшую мистическую сущность, он нетленен, неразрушим: он заключает в себе бесконечное множество индивидов своего вида. Смит и Дейл отметили эту черту в сказках ба-ила. «На наш взгляд, во многих их деталях отсутствует логика. Формальные противоречия останавливают нас и портят нам удовольствие, — когда Fulwe (черепаха), например, будучи сваренной и съеденной, сводит счеты с Sulwe (зайцем). Но это нисколько не смущает ба-ила и ничуть не умаляет их веселья. Fulwe, хотя и мертва, живет в своем роде. Если особь умирает, это лишь случайность. Речь идет об идеальной Fulwe — не о той Fulwe, которая дышит, а о той Fulwe, которая находится в уме рассказчика, и вот эта — бессмертна»69. Выражаясь языком платоников, ба-ила представляют себе ее «идею».

Не только в сказках, но и в повседневной жизни первобытная ментальность склонна смешивать индивида и его вид. Так, Бенедикт замечает: «Убивать змею у багобо, возможно, и не запрещено формально, но это считается неосторожным из-за того отношения, которое сообщество змей может проявить к виновнику… Они сказали мне, что если бы змея была убита (мы встретили одну на дороге и осторожно отнесли ее на обочину), все ее родственники и друзья могли бы прийти и укусить нас»70. Эта солидарность змей подразумевает, что они представляются, или, скорее, ощущаются как сопричастные одной и той же сущности.

Вместо змей речь может идти о животных, которых человеку вряд ли дано выбирать: пощадить их или убить. Он должен преследовать их и умерщвлять, чтобы прокормиться. Тогда он предпримет самые тщательные меры предосторожности, чтобы не оскорбить свою дичь. Чтобы получить прощение за неизбежное убийство, он будет открещиваться от него. (Выше мы видели, что крокодил подражает человеку в этом отношении). В другом месте мы изучали смысл этих церемоний и обрядов, связанных с охотой и рыбной ловлей71. Заклинания и амулеты до отъезда и во время экспедиции, извинения и мольбы после смерти животного адресованы не только тому, кого будут преследовать или кто был убит, но через него и всем представителям его вида, самому виду в его сущности, или, по выражению Смита и Дейла, в его идее. Истинным индивидом является не тот или иной олень, не тот или иной тюлень, а «Олень» или «Тюлень».

Из этого сразу вытекают два следствия. Во-первых, чрезвычайно тесная солидарность объединяет животных одного и того же вида. Их индивидуальность остается относительной: фактически они являются лишь множественными и преходящими выражениями единой и нетленной сущности.

Обидьте одного — вы разозлите их всех. Если вы имели неосторожность сказать плохо об одном из них и настроить его против себя, вам придется иметь дело не только с ним одним. Все отомстят за нанесенное ему оскорбление. Или же все они скроются. Не то чтобы какой-то конкретный олень откажется показаться или приблизиться: несчастный охотник не увидит ни одного. Точно так же, если было произнесено запретное слово, все деревья определенного вида станут невидимыми в лесу. Овладев дичью, ее умоляют: «Не говори своим товарищам, себе подобным, что мы причинили тебе зло. Не мы отняли у тебя жизнь. Напротив, мы предлагаем тебе пищу, пресную воду, орудия труда, все, что может тебе понравиться. Расскажи другим, как хорошо мы с тобой обошлись и т.д.».

Эта забота охотника особенно хорошо описана в «Отчетах о Новой Франции» (Relations de la Nouvelle-France). «Дикари, — говорит Ле Жен, — не бросают собакам кости бобров, самок дикобразов, по крайней мере, некоторые определенные кости; короче говоря, они очень тщательно следят за тем, чтобы собаки не съели ни одной кости птиц и других животных, которые попадаются в силки, иначе они поймают других только с несравненными трудностями. Здесь кроется еще тысяча примет, ибо неважно, если позвонки или крестец этих животных будут отданы собакам; все остальное нужно бросить в огонь. Однако для бобра, пойманного в сети, лучше всего бросить его кости в реку. Странно, что они собирают и подбирают эти кости и хранят их с такой заботой, что можно было бы сказать, будто их охота будет потеряна, если они нарушат свои суеверия.

«Когда я насмехался над ними и говорил им, что бобры не знают, что делают с их костями, они отвечали мне: „Ты не умеешь ловить бобров, а хочешь об этом говорить“. Прежде чем бобр умрет окончательно, — говорили они мне, — его душа совершает обход хижины того, кто его убивает, и прекрасно подмечает, что делают с его костями; и если бы их отдавали собакам, другие бобры были бы предупреждены, поэтому их стало бы трудно поймать; но они очень рады, когда их кости бросают в огонь или в реку; сеть, которая их поймала, в частности, очень этим довольна. Я сказал им, что ирокезы, по словам того, кто был с нами, бросали кости бобров собакам, и тем не менее ловили их очень часто; и что наши французы добывали гораздо больше дичи, чем они (без всякого сравнения), и что, однако, наши собаки ели кости. „У тебя совсем нет ума, — отвечали они мне, — разве ты не видишь, что вы и ирокезы возделываете землю и собираете ее плоды, а мы — нет; и поэтому это не одно и то же?“ Я рассмеялся, услышав этот дерзкий ответ»72.

Индейцы, несомненно, хотели дать понять, что ирокезы и французы не зависели, как они, для своего пропитания от доброй воли преследуемых животных, и что у них не было такой острой необходимости добиваться благосклонности сородичей своих жертв. В строках, следующих за только что приведенным отрывком, Ле Жен сетует на свое слабое знание языка индейцев. Поэтому следует задаться вопросом, правильно ли его выражение передает их мысль, когда он говорит о «душе» бобра, которая приходит в хижину, чтобы наблюдать за тем, что делают с его костями. Несомненно одно: другие бобры, по мнению индейцев, об этом осведомлены. Обращение с одним животным тотчас же становится известно и ощущается его сородичами. Индеец в этом убежден и действует соответственно.

Это солидарное множество растений или животных определенного вида, живущих в данный момент, первобытный человек даже не пытается представить себе в виде числа. Для него это просто неопределенное множество, которое он воспринимает в целом, как волосы на голове или звезды. Он не мыслит его в форме абстрактной идеи. Но тем не менее у него есть потребность его себе представлять, поскольку он чувствует его реальным, даже более реальным, чем индивиды, из которых оно состоит.