Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 6)

Пока ствол выдалбливают для изготовления ульев, звучат новые заклинания — в ритме ударов — самому топору, пчелам, которые поселятся в улье, и пчелам других пчеловодов. Они сопровождаются проклятиями в адрес всех тех, кто с помощью чар и колдовства захочет навредить этим пчелам и их жилищу.

Когда улей готов, к нему приделывают ручку с крюком, чтобы его подвесить. Он сделан из дерева определенных пород: те же церемонии и те же заклинания, чтобы обеспечить успех при рубке этих деревьев. Перед ними извиняются, ссылаясь на пример предков, которые поступали так же, потому что были бедны и нуждались в детях и скоте.

Теперь нужно установить ульи на место. В лесу их размещают довольно низко, иногда на расстоянии вытянутой руки. Им не грозит опасность; там никто не ходит. Но в степи их подвешивают на высокие ветви, иногда на высоте двадцати метров над землей, на концах мощных сучьев. Чтобы поместить ульи так высоко и чтобы снимать их, пришлось разработать специальную технику и изготовить из древесной коры и лиан толстые веревки и бечевки. Здесь снова необходима «неисчерпаемая» серия заклинаний, чтобы обеспечить конечный успех пчеловода. Заклинания (я привожу лишь главные) обращены к баобабу, с которого собираются снять кору, и к тросу, который плетут. Когда он готов, ему приносят подношение из еды, и таким образом он вводится в общую жизнь деревни и родства. Высказывая пожелания счастья, его натирают всеми съедобными плодами, за исключением тех, которые пчелы не посещают. Так же поступают с бечевкой, которая послужит для перебрасывания троса через ветвь, куда пчеловод пойдет ставить улей, с камнем, который будет привязан к этой бечевке, и т.д. В конце этого дня веревки подвешивают в мужском доме. Произносится проклятие против всякого, кто прикоснется к ним без права на то и окажет на них пагубное влияние. Пчеловод ночует рядом с ними. В этот момент «старец обрядов» учит его, от какой пищи и особенно от каких растений он должен воздерживаться все то время, пока будет занят пчеловодством. Растения, оказывающие пагубное влияние, и те, которые не любят пчелы, ему строго-настрого запрещены.

Дерево, на котором пчеловод вешает свои ульи, имеет для него величайшее значение. С помощью заклинаний и жертвоприношений он делает его своим защитником, и таким образом устанавливается связь между породой дерева и родом человека7. Деревом, приносящим особую удачу, считается mrie, царь деревьев. Заклинание имеет целью снискать его благосклонность. Ссылаются на пример его собратьев, которые щедро дарили свои блага людям, и на бедность, которая придает смелости бригаде приблизиться к нему. Его умоляют не дать упасть взбирающемуся на него человеку, не сбросить улей на землю, защитить пчеловода от его врагов: пусть он не встретит на своем пути ни леопарда, ни носорога и т.д.! В этот день ограничиваются тем, что помечают дерево.

Для подъема на него всегда выбирают благоприятный день. Прежде чем начать, едят бананы всех видов (кроме одного) и сплевывают на ствол дерева слюну, смешанную с соком этих плодов и с медом, повторяя молитву. Затем, в сопровождении множества обрядов и заклинаний, происходит установка ульев.

Я опускаю невероятное множество церемоний и молитв и перехожу сразу к сбору меда. Пчеловод-чагга озабочен не столько тем, как избежать укусов, в отличие от нашего. Он знает, что защитится от них, работая ночью и используя дым от определенных факелов. Чего он боится, так это бродячих воинов, диких зверей, а также рвущихся тросов или ломающихся веток. Поэтому он обзаводится хорошим дорожным амулетом, в состав которого входят самые разнообразные ингредиенты, сожженные и стертые в сажу. Если он заметит животных или людей, он дунет этой сажей в их сторону и тем самым станет невидимым. Этот магический талисман является также оракулом. Перед отправлением пчеловод насыпает немного на ладонь и дует в ту сторону, куда собирается идти. Если ветер отбрасывает сажу на него, это знак того, что в пути или по прибытии его постигнет несчастье: он остается дома. В другой день он снова обратится к оракулу. Оказавшись у дерева, перед тем как на него взобраться — новые молитвы, новые заклинания и т.д.

Когда все ульи спущены и все благополучно завершено, самый старший в бригаде берет топор обеими руками. Остальные обхватывают его правую руку. Он четырежды трет топор о дерево, приговаривая: «Покойся с миром, mrie, царь деревьев! Мы вернули тебе твою матку-пчелу, береги ее, как делал это до сих пор! Будь к нам благосклонен в следующий раз, как и в этот» и т.д.8.

Наконец, само собой разумеется, что в ходе всех операций, детали которых мы опустили, множество раз возносились молитвы и заклинания самим пчелам и их матке.

Все это, объясняет Гутман, тесно связано с культом предков. Не через ассоциации идей, которые мы могли бы легко уловить и выразить, а через постоянное и глубокое чувство, хотя и трудно поддающееся определению. Джагга, который в ходе своих операций заклинает железо, топор, дерево, трос, бечевку, улей, пчелу и т.д. быть к нему благосклонными, убежден, что добьется успеха, потому что так поступали его предки, и так они добывали пчелиный мед. У него также есть более смутное, но не менее твердое чувство, что предки деревьев и пчел делали то, о чем он умоляет их нынешних потомков, и что эти потомки так же тесно связаны со своими предками, как он сам — со своими.

Странное для нас эмоциональное состояние, в которое мы вряд ли можем проникнуть, но естественное для «первобытного человека» ввиду общей сущности, которую он представляет себе, или, вернее, которую он чувствует во всех существах, с которыми вступает в отношения. Можно было бы спросить: «Неужели вы всерьез думаете, что чагга обращается с молитвой к железу, к топору, к его топорищу, к дереву, которое он собирается свалить, к лиане, к тросу, к бечевке, к улью, к ножу для меда и т.д., как если бы эти предметы могли даровать ему или отказать в своей благосклонности и содействии, обеспечить или предотвратить его успех? Что он приписывает им чувства и волю, как сознательным существам?» На что можно ответить: Джагга, конечно же, не делал бы этого больше, чем мы, если бы имел об этих столь разных существах и предметах то представление, которое имеем о них мы сами; если бы он знал, насколько структура куска железа отличается от структуры дерева или лианы, а природа этих растений — от природы таких насекомых, как пчелы, и, наконец, природа пчел — от природы людей. Но он этого не знает и не заботится об этом. Он не имеет никакого понятия о «царствах природы» и о фундаментальных свойствах существ, которые к ним относятся. Для него существа определяются (если он вообще задумывается об их определении) тем, что они обладают мистической силой, либо постоянно, либо в данный момент. С этой точки зрения кусок железа может оказывать благотворное или пагубное влияние на судьбу человека, который им пользуется, равно как и дерево, на которое он взбирается. Поэтому человек будет в равной степени заклинать и железо, и дерево, приносить им обоим подношения и использовать все доступные ему средства, чтобы их влияние проявилось в желаемом для него направлении. Что касается классификаций, то он знает только мистические (Гутман в ряде случаев говорит: тотемические).

Поэтому не будем воображать, что чагга сначала мыслит железо, топор, дерево и т.д. примерно так же, как мы, а затем наделяет их сознанием и волей, способными удовлетворить или отклонить его просьбу. Если он говорит с ними, льстит им, обманывает их, умоляет, заклинает, приносит им подношения, то это не потому, что он превращает неодушевленные предметы в личности. Это потому, что он чувствует в них присутствие силы, которая как раз и не является ни личностной, ни безличной, и которую он не отличает от них самих.

III

Учитывая это, мы не удивимся, увидев, что минералы (особенно камни и скалы) для первобытных людей представляют собой нечто совершенно иное, чем для нас. По словам туземцев Голландской Ост-Индии, отмечает Крюйт, животные и растения умирают, но камни — нет. Для земли они то же самое, что кости для тела. Таким образом, они сопричастны ее природе и имеют право на такое же уважение, как и она. Отсюда неловкость и беспокойство туземцев, когда они видят, как европейцы атакуют камни и скалы ударами молотка или иным образом: чувства, с которыми приходится считаться золотоискателям и рудокопам. Например, в голландской Новой Гвинее в целях строительства дороги было взорвано несколько скал. Папуасы решили, что в результате этого из пор земли выйдет эпизоотия9.

Мимо скалы или любого камня первобытный человек пройдет, не обратив внимания. Но если хоть что-то в них остановит его взгляд и поразит воображение, если их форма причудлива, положение необычно, размер аномален, они тотчас же приобретают характер, заставляющий папуасов дельты Пурари называть их imunu, индейцев равнин Северной Америки — wakan, и давать им аналогичные названия почти повсеместно. Заряженные мистической силой, они могут оказывать на судьбу туземца и его близких счастливое или пагубное влияние. Поэтому он попытается, в зависимости от обстоятельств, отвести, умилостивить или даже захватить эту силу. Если ему удастся ее присвоить, он на столько же увеличит свою собственную mana или imunu.