Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 4)

Если первобытная ментальность имеет такое значение, как же получилось, спросите вы, что она ждала до наших дней, чтобы стать объектом специального изучения? Ответ прост. Он вытекает непосредственно из сказанного выше. Вплоть до конца XIX века повсеместно считалось, что во всех странах и во все времена люди мыслят и действуют одинаково. Из тождественности структуры их ума делали вывод об единообразии способов мыслить и чувствовать на всей поверхности земного шара. Чтобы это убеждение пошатнулось, подверглось сомнению и, наконец, было отвергнуто растущим числом исследователей, потребовалось — и этого оказалось достаточно — чтобы так называемые первобытные общества были изучены ближе и стали лучше известны. Готовые идеи держались лишь благодаря невежеству. Благодаря прекрасным трудам современных антропологов, наука о человеке обрела в изучении первобытной ментальности новое поле для исследований, которое, как мы можем надеяться, принесет богатые плоды.

Первобытная душа

Предисловие

Предмет настоящей работы — изучить, как люди, которых принято называть первобытными, представляют себе свою собственную индивидуальность. В свете результатов, полученных в предыдущих трудах, я намеревался исследовать, какими понятиями о своей жизни, о своей душе и о своей личности они обладают. Изучение фактов привело меня к выводу, что у них, строго говоря, нет подобных понятий. Я столкнулся с «предпонятиями».

Чтобы избежать любой двусмысленности, я должен сразу уточнить смысл этого названия: первобытная душа. Речь идет о представлениях, которые в так называемых первобытных обществах более или менее отдаленно соответствуют тем, что подразумевает для нас слово «душа».

Люсьен Леви-Брюль

Введение | Существенная однородность всех существ в представлениях первобытных людей

I

Вряд ли первобытные люди когда-либо придавали хоть сколько-нибудь определенную форму представлению, более или менее имплицитному, которое они могут иметь о своей собственной индивидуальности. Расспрашивать их об этом было бы по меньшей мере бесполезно. Это привело бы лишь к двусмысленностям и недоразумениям. Их ответы ясно показали бы только одно: смысл вопроса от них ускользнул. Поэтому нужно действовать иначе. Именно изучение некоторых их институтов и нравов, именно анализ некоторых их коллективных представлений позволит определить, с той весьма посредственной точностью, которую допускает предмет, как первобытные люди представляют себе человеческого индивида, будь то в его отношениях со своей группой или самого по себе.

Если избрать этот косвенный путь — единственный, позволяющий приблизиться к цели, — придется зайти высоко и далеко. Нужно будет исходить из коллективных представлений, в которые в сознании первобытного человека вписываются живые или неживые существа и окружающие его предметы. Ибо его собственная персона в его глазах — лишь одно из этих существ или предметов среди прочих. Без сомнения, у него есть «живое внутреннее чувство» своего личного существования. Ощущения, удовольствия и страдания, которые он испытывает, как и действия, добровольным автором которых он себя осознает, он относит к самому себе. Но из этого не следует, что он воспринимает самого себя как «субъект», и тем более, что он осознает это восприятие как противостоящее представлению об «объектах», которые им не являются. Приписывать ему эти различия и противопоставления, которых он не знает, значило бы впасть в то, что Джеймс называл «иллюзией психолога». В то же время это означало бы игнорировать коллективный характер этих представлений. В то смутное представление, которое первобытный человек имеет о самом себе, элементы, происходящие от рефлексии индивида о себе, входят, как известно, лишь в очень малой доле.

Кажущиеся аналогии между первобытным человеком и ребенком, на которые часто указывают, могут быть обманчивыми. На них следует ссылаться лишь с осторожностью и с оговорками. Но в том, что касается интересующего нас вопроса, они поразительно ярки. Разве не показательно, что, по единодушному признанию наблюдателей, представление о себе как о субъекте появляется у ребенка довольно поздно? И все же его маленькая личность заявляет о себе рано и энергично требует удовлетворения. Чувство, которое маленький индивид имеет о самом себе, проявляется в бурных реакциях, во властных требованиях, в ревности и т.д. И тем не менее ребенок пока воспринимает себя лишь как существо или предмет, подобный тем, что его окружают. Он еще говорит о себе только в третьем лице. Он совершенно естественно перенял вместе с языком окружающих его людей то представление, которое они имеют о нем. Проходят годы, прежде чем он скажет «я». Он уже наблюдатель, но ему еще очень далеко до психологического анализа.

То же самое можно сказать и о первобытном человеке. Он тоже — в чем мы не раз убедимся — предстает самому себе таким, каким он предстает другим, и таким, какими другие предстают ему, не противопоставляя себя существам или предметам окружающей природы. Чтобы определить как можно лучше его идею о собственной индивидуальности, мы начнем с рассмотрения того, как он представляет себе индивидуальность других существ, живых или неживых, и в особенности членов своей социальной группы.

Не вдаваясь здесь в уже утихший спор об анимизме и преанимизме, достаточно будет напомнить о фундаментальном представлении, присущем, так сказать, первобытной ментальности, наличие и важность которого уже почти никто не оспаривает. Для этой ментальности под разнообразием форм, в которые облекаются существа и предметы на земле, в воздухе и в воде, существует и циркулирует одна и та же сущностная реальность, единая и множественная, материальная и духовная одновременно. Она постоянно переходит от одних к другим. Именно ею объясняются — в той мере, в какой эти умы вообще озабочены объяснениями, — существование и деятельность существ, их постоянство и их метаморфозы, их жизнь и их смерть. Эта мистическая реальность, разлитая повсюду, которую скорее чувствуют, чем представляют, не может, в отличие от универсальной субстанции наших метафизиков, быть облечена в форму понятия. Кодрингтон первым описал ее под названием mana, которое Шпайзер на Новых Гебридах переводит как Lebenskraft (жизненная сила). Нойхаус и немецкие миссионеры на Новой Гвинее называют ее Seelenstoff (духовная субстанция); это zielstof (духовная субстанция) Крюйта и многих других голландских ученых, Potenz (сила) Пехуэль-Леше в Лоанго и т.д. Ни один термин в наших языках не соответствует точно тем словам, которые первобытные люди используют для обозначения этой неподдающейся определению сущности. Разумнее будет придерживаться описаний, которые дополняют и подтверждают друг друга.

Описание Кодрингтона хорошо известно. Следующие описания происходят из Британской Новой Гвинеи.

Холмс, излагая, что туземцы дельты реки Пурари понимают под imunu, подчеркивает, что этот принцип присутствует повсюду как безличная сила, но в то же время индивидуален в каждом индивиде. «Он был соединен со всеми вещами, ничего не происходило вне его; ни одно существо, одушевленное или неодушевленное, не могло существовать без него. Это была душа вещей… У него была личность, но только в соответствии со специфическими характеристиками существа, в котором он пребывал… Он мог быть добрым или злым; он мог причинять боль или испытывать ее, им можно было обладать и его можно было лишиться. Будучи неосязаемым, он мог, однако, как воздух, как ветер, проявлять свое присутствие. Он пронизывал все, что составляло жизнь в глазах людей дельты Пурари; однако это было не rokoa, то есть жизнь, энергия, это было imunu, которое я рискну перевести как soul, living principle (душа, жизненный принцип), то есть то, благодаря чему каждая вещь существует такой, какой мы ее знаем, и отличается от других, которые тоже обязаны ему своим существованием»1.

Другой исследователь тех же туземцев хорошо выявил, если можно так выразиться, сущностную темноту этого представления. «Imunu, — пишет он, — это одна из тех широких и смутных категорий, эмоциональное содержание которых яснее интеллектуального. Маски, bull-roarers (гуделки) — это imunu. Многие другие вещи, охотничьи амулеты, старые реликвии, гротескные скульптуры, «игры природы» и т.д. также в целом называются imunu. Точно так же исключительно высокое дерево, большие реки и т.д. Imunu не является ни материальным, ни духовным. Нельзя также сказать, что истинное imunu — это нечто нематериальное, а конкретный предмет — его земное жилище.

Единственно правильным и удовлетворительным способом обращения с идеей imunu было бы перечислить все случаи употребления этого слова… Кажется предпочтительным рассматривать этот термин в его самом широком смысле скорее как прилагательное, чем как существительное: он обозначает качество или набор качеств, а не вещь. Спросите у туземца: «Что такое imunu?» — и он, естественно, будет совершенно сбит с толку. Он укажет на тот или иной предмет — и их разнообразие может весьма озадачить — и скажет: «Смотри-ка, это imunu». Это странные, мистические или тайные предметы. Они священны в том смысле, что к ним нельзя ни приближаться, ни прикасаться. Они обладают своего рода силой творить добро и зло: их хранят с величайшей заботой; время, кажется, увеличивает их mana. Я указывал, что эмоциональный аспект отношения туземца в присутствии imunu по-прежнему остается тем, что может надежнее всего вести в интерпретации. Обо всем, чего туземец боится из-за зла, которое оно может ему причинить, обо всем, чего он опасается из-за его странности, обо всем, чему он льстит, чтобы получить благосклонность, обо всем, что он с любовью хранит… он скажет вам, что это imunu»2.