Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 3)

Вот уже один аспект, по которому первобытная ментальность отличается от нашей. Она смешивает в мире своего опыта то, что мы называем природой, с действием сверхприродных сил. Таким образом, ее мысль вращается в среде, где преобладают элементы, которыми наша мысль не занимается. Вот почему нам часто так трудно следовать за ней и представлять вещи так, как это делает она. Бест, столь глубоко изучавший ментальность маори, справедливо писал: «В нашем сознании возникает путаница из-за туземных терминов, которые одновременно обозначают как материальные воплощения нематериальных качеств, так и нематериальные воплощения материальных объектов». По правде говоря, в их представлениях нет ничего, что точно соответствовало бы тому, что мы называем телом и материей, равно как и тому, что мы обозначаем словами «нематериальный» и «духовный».

Эти различия между первобытной ментальностью и нашей уже весьма значительны. Пожалуй, их одних было бы недостаточно для обоснования формального разделения, если бы они не были связаны с еще одной характеристикой этой ментальности, которая выражает уже не просто общую установку или ориентацию, но относится к самому функционированию разума. Во многих обстоятельствах, причем отнюдь не наименее важных, первобытная ментальность предстает как пралогическая (prélogique). Это довольно неудачно подобранное слово, надо признать, породило стойкие недоразумения, развеять которые крайне сложно. Как мы уже говорили выше, оно не подразумевает, что умы первобытных людей чужды законам логики: нелепость такого утверждения становится очевидной в тот самый момент, когда его формулируешь. Пралогическая не означает ни алогичная (alogique), ни антилогичная (antilogique). Термин пралогическая, применительно к первобытной ментальности, означает просто то, что она не обязывает себя прежде всего, как наша, избегать противоречий. У нее нет тех же всегда присутствующих логических требований. То, что в наших глазах невозможно или абсурдно, она порой принимает, не видя в этом никакой проблемы.

Иными словами, хотя в целом она и подчиняется закону противоречия, ей случается мыслить и по иному закону, называемому законом сопричастности (loi de participation), согласно которому существа, объекты и явления могут, совершенно непостижимым для нас образом, но вполне естественно в глазах первобытных людей, быть одновременно и самими собой, и чем-то иным. Например, противопоставление единого и множественного, одного и другого не имеет для этой ментальности императивного характера, когда утверждение одного из двух терминов требует отрицания другого, и наоборот. Единое существо может одновременно быть множественным и присутствовать в двух или нескольких местах сразу. Мы лишь с огромным трудом можем вообразить себе мысль такого рода. И тем не менее подобные верования первобытных людей, их повседневные практики показывают, что она не вызывает у них никаких затруднений. В таких случаях они мыслят в соответствии с законом сопричастности.

Лучшим доказательством, единственным решающим доказательством только что сказанного было бы приведение длинного перечня неоспоримых фактов, в которых проявляется эта характеристика первобытной ментальности. За неимением возможности привести здесь столь длинный список, я процитирую хотя бы один пример, позаимствованный из превосходной работы Смита и Дэйла о народе ба-ила в Северной Родезии.

«Через некоторое время после смерти старого вождя Сезонго мы посетили его гробницу и увидели людей, подметавших хижину, где он похоронен. В хижине находилась черепаха, и нам сообщили, что это был Сезонго. Люди немного раскопали землю на могиле и обнаружили черепок, сдвинув который, они открыли отверстие тростниковой трубки. По этой трубке, говорили они, черепаха и вышла наружу; на самом деле они полагали, что черви поднялись по трубке и превратились в черепаху. Позже мы узнали, что в хижине появились два львенка, и было принято как факт, что Сезонго превратился в двух львов. Примерно год спустя стая львов числом в десять или двенадцать появилась однажды ночью и заставила землю дрожать от своего рева. Это произвело на людей сильное впечатление. Они сказали, что эти львы пришли издалека, чтобы поприветствовать двух львов, которые были Сезонго. Некоторое время спустя у сына Сезонго родился свой сын, и было сочтено доказанным, что этот ребенок был вернувшимся на землю старым вождем. Тогда перед европейцем возникает вопрос — который даже не приходит в голову туземцу: „Где же находится Сезонго?“ В гробнице, где ему сегодня поклоняются? В черепахе? Во львах? Или в мальчишке, бегающем по деревне? Кажется, в умах туземцев царит странная путаница…»

Эта «путаница в мыслях» и есть именно то, что мы назвали первобытной ментальностью. Путаная для нас, эта мысль вовсе не является таковой для ба-ила, в чьих глазах один и тот же индивид может в один и тот же момент находиться в разных местах и в разных формах. Сезонго пребывает одновременно и в своей могиле, и в черепахе, и во львах, и в своем внуке. Это само собой разумеется и не нуждается в объяснениях. Это тайна лишь для умов, подобных нашим.

Факты такого рода весьма многочисленны, и мы встречаем их в самых отдаленных друг от друга обществах. То, что одно и то же существо может быть одновременно и одним, и двумя, и множеством, не шокирует первобытную ментальность так, как нашу, по своим собственным причинам. Она допускает это, не задумываясь, в бесконечном множестве случаев, когда дает о себе знать закон сопричастности, что нисколько не мешает ей в других обстоятельствах считать в полном соответствии с законом противоречия: например, когда речь идет об обмене или оплате труда. Точно так же, в ее глазах, изображение — это живое существо, оригинал — это другое существо: это два разных существа, и тем не менее это одно и то же существо. Для нее одинаково верно и то, что их двое, и то, что они — одно целое. Она не видит в этом ничего необычного. У нас другое восприятие. Но мы были бы неправы, навязывая наши логические требования представлениям этой ментальности, которая в подобных случаях подчиняется своим собственным привычкам.

Если мы ограничимся лишь уточнением того общего, что скрывается за видимыми различиями в способах мышления и чувствования первобытных людей и наших собственных, то эта констатация, сколь бы интересной она ни была сама по себе, не приведет нас далеко. На этом исследование остановится: оно не откроет новых путей. Если же, напротив, однажды признав тождественность фундаментальной структуры разума у всех людей, мы направим наши исследовательские усилия на специфические черты первобытной ментальности, у нас появится некоторый шанс либо пролить свет на факты, остававшиеся в тени, либо объяснить факты, хотя и известные, но до сих пор мало или плохо объяснимые.

Наша психология и наша логика со времен античности добились восхитительных успехов. Однако, как отмечал Рибо в прошлом веке, они оставались психологией и логикой «белого, взрослого, цивилизованного человека». Не пришло ли для них время обогатиться и расшириться, раздвинув рамки своих исследований? Изучение первобытной ментальности открывает перед ними новые горизонты, и некоторые признаки указывают на то, что этому примеру последуют с пользой. Новая психология ребенка, вдохновляясь методами, применяемыми к изучению первобытной ментальности, уже дает ценные результаты — например, в работах Пиаже. Со своей стороны, неврологи и психиатры как в Америке, так и в Европе с симпатией следят за исследованиями первобытной ментальности и находят в них материал для поучительных сопоставлений. Лингвисты и археологи также проявляют к этому живой интерес, равно как и историки науки — особенно когда они занимаются теми эпохами, когда человеческий разум делал первые попытки рационально объяснить мир, в котором живет. Знание в высшей степени неконцептуальной ментальности, каковой является первобытная ментальность, оказывает неоценимую помощь в понимании того, как человеческая мысль на Востоке, а затем и в Греции, постепенно интеллектуализировалась и породила свои первые науки и первые философские системы.

Таким образом, на сегодняшний день можно считать установленными два положения. 1. Существует «Первобытная ментальность», характеризующаяся своей мистической направленностью, определенным набором ментальных привычек и, в особенности, законом сопричастности, который сосуществует в ней с логическими принципами. Она удивительно постоянна в так называемых низших обществах. 2. Она четко отличается от нашей, но не отделена от нее некоей непреодолимой пропастью. Напротив, в так называемых «цивилизованных» обществах мы без труда замечаем ее следы, и даже больше, чем просто следы. В наших деревнях, да и в крупных городах, нам не пришлось бы долго искать людей, которые мыслят, чувствуют и даже действуют как первобытные. Возможно, следует пойти еще дальше и признать, что в любом человеческом уме, каков бы ни был уровень его интеллектуального развития, сохраняется неискоренимый пласт первобытной ментальности. Вряд ли она когда-нибудь исчезнет совсем или ослабнет за определенными пределами — и, несомненно, этого не стоит даже желать. Ведь вместе с ней могли бы исчезнуть поэзия, искусство, метафизика, научные открытия — словом, почти все то, что составляет красоту и величие человеческой жизни.