Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 2)

Но если присмотреться повнимательнее, эта формула далека от удовлетворительной, и мы вынуждены ее отвергнуть. Как понимать слова: «если бы мы находились на их месте»? Идет ли речь о нас таких, какие мы есть — современных англичанах или французах, с нашими ментальными привычками, медленно формировавшимися веками интеллектуального труда и научных исследований, с нашими языками, вылепленными аристотелевской логикой и предполагающими классификацию понятий на основе иерархии родов и видов? Если смысл формулы именно таков, то это чистой воды petitio principii (предвосхищение основания). Ведь вопрос как раз в том, имеют ли первобытные люди — не прошедшие ту же школу, что и мы, и говорящие на языках, отличных от наших и мало приспособленных для выражения абстрактных понятий — те же самые ментальные привычки и ту же духовную ориентацию, что и мы. Кажется по меньшей мере правдоподобным, что если бы мы оказались на их месте такими, какие мы есть сейчас, мы бы мыслили вовсе не так, как мыслят они.

Чтобы узнать, как они мыслят, нам следовало бы действительно поставить себя на их место — не такими, какие мы есть, а такими, какие они есть; вместо того, чтобы подменять их собой, следовало бы попытаться по-настоящему проникнуть в их способы мыслить и чувствовать, ориентироваться, как они, в окружающем мире, перенять привычное для них отношение к нему и подчиниться их ментальным привычкам. Только выдержав это усилие и преуспев в нем, мы будем в состоянии ответить на поставленный вопрос.

Когда мы пытаемся таким образом проникнуть в суть первобытной ментальности, первое, что обращает на себя внимание: мир их опыта не совпадает в точности с нашим. С одной точки зрения он гораздо беднее; с другой — богаче и сложнее. О природных явлениях и их взаимосвязях мы знаем бесконечно больше, чем они. Но сами эти явления и их связи означают для них нечто совершенно иное, чем для нас. Вселенная, в которой мы живем, интеллектуализирована. Мы представляем ее управляемой законами, не знающими исключений, детерминизм которых никогда не нарушается. Мы без опаски доверяемся всевозможным машинам, которые позволило нам создать знание этих законов. Для верующих в нашем обществе чудо, если оно происходит, есть нечто поразительно редкое: именно божественная мудрость пожелала тогда отступить от законов ради высшего порядка, превосходящего саму природу. Но даже допуская возможность чуда, мы проводим четкую границу между природой и тем, что стоит за ее пределами.

Отношение первобытной ментальности здесь совершенно иное. Она различает, правда, природу и сверхъестественное, но не разделяет их. Напротив, сверхъестественное постоянно вмешивается в природу. В ее глазах чудо — вещь повседневная и банальная: в любой момент обычный ход вещей может быть прерван или отклонен действием внеприродных сил. Первобытный человек бывает этим взволнован, иногда напуган, но редко удивлен. Он, так сказать, всегда готов к непредвиденному. У него отсутствует чувство невозможного. Самые фантастические в наших глазах метаморфозы кажутся ему простыми, и он без колебаний принимает их за реальность. Словом, у него есть лишь одно представление, или, точнее, довольно смутное чувство законов природы.

Несомненно, он наблюдает определенные последовательности явлений. Часто, например, он прекрасно умеет по известным ему приметам предвидеть изменения погоды, приближение или окончание бури. Но от этого он не станет меньше верить в то, что колдун властен не пустить приближающиеся тучи или остановить дождь; или, если дождь все же пойдет, что это произошло благодаря личному воздействию вождя или предков. В том же смысле можно сказать, что для него не существует чисто физических фактов и что он ничего не воспринимает так, как мы. Верно, что его органы чувств и мозговой аппарат такие же, как у нас, и, следовательно, чувственные данные для него и для нас одинаковы. Но в его уме эти данные неразрывно переплетаются с другими данными, имеющими социальное происхождение, и таким образом объекты приобретают для него окраску и свойства, о которых мы даже не подозреваем. Первобытный человек чувствует себя постоянно окруженным бесчисленным множеством сверхъестественных, невидимых, более или менее смутно определяемых сил и влияний, от которых в каждое мгновение зависит его счастье или несчастье. Что бы ни случилось, он прежде всего задается вопросом, какая из них проявила свое действие, и стремится прежде всего снискать ее расположение или умилостивить, если она разгневана.

Эту постоянную склонность первобытной ментальности стали называть мистической. Не в смысле религиозного мистицизма наших обществ, а в том узко определенном смысле, в каком «мистическим» называют веру в силы, влияния и действия, неощутимые для органов чувств, но тем не менее реальные. Например, если происходит нечто необычное, странное, из ряда вон выходящее, что привлекает внимание первобытного человека и поражает его воображение, он тотчас же задается вопросом, что это означает и какая невидимая сила таким образом проявила себя. Его заботит то, что должно произойти теперь. Некое сверхъестественное влияние — скажем, мертвого или духа — только что дало о себе знать. Почему? Чего оно хочет? Что за этим последует? Таким образом, всякий необычный или примечательный факт является для него откровением, предвестием, лучом света, внезапно брошенным на невидимый мир и на те угрозы, которые он может в себе таить.

Таким образом, первобытные люди, подчиняясь, как и мы, потребности объяснить события их причинами, удовлетворяют ее совершенно иначе. Мы с детства привыкли искать причину происходящего, связывая событие причинно-следственной связью с предшествующими явлениями. Человек перестает жить. Если смерть была насильственной, если он утонул или был убит, причина очевидна. Если он скончался в ходе болезни, мы знаем, что дыхательная, питательная и другие функции перестали осуществляться, и жизнь, которую они поддерживали, должна была прекратиться. Но для первобытного человека, не имеющего ни малейшего представления об этих функциях, остановка жизни выглядит совершенно иначе. Для него это факт необычный, пугающий, несомненно вызванный действием зловредного влияния.

Были, да и сейчас еще есть первобытные народы, для которых смерть никогда не бывает «естественной». Даже когда она является следствием ранения, она не объясняется стрелой или ударом копья, который получила жертва. Не то чтобы первобытный человек не замечал очевидной связи между нанесенной копьем раной и последовавшей за ней смертью. Но в его глазах вторичные причины — это не настоящие причины: в лучшем случае это орудия или, говоря словами философа Мальбранша, «окказиональные» (случайные) причины. Этот человек действительно умер после того, как получил удар копьем. Но убило его не копье и не враг, нанесший удар; истинная причина смерти — воля колдуна, который его приговорил (doomed). Чтобы осуществить свой замысел, колдун сделал так, что человек был ранен копьем. Но он с таким же успехом мог бы устроить так, чтобы его схватил крокодил, укусила ядовитая змея, растерзал лев, раздавило упавшее на тропе дерево, поразила молния и т.д. Неважно, какое орудие он решил использовать. Причина смерти — это он, а не змея, крокодил, молния или копье.

Следовательно, несчастный случай или беда всегда показательны и значимы. Через них проявляет себя действие невидимой силы. Понятно, насколько важным было бы для первобытного человека знать заранее, как можно раньше и полнее, намерения невидимых сил, чтобы обезопасить себя, если это возможно, или попытаться изменить их, если они неблагоприятны. Отсюда те усилия, которые он не устает прилагать, пытаясь узнать, чего ему следует опасаться, то страстное внимание, которое он уделяет снам, предзнаменованиям, знамениям, развитие гадания в таком множестве форм, и та вера, которую он возлагает на действенность магико-умилостивительных практик.

Он не менее убежден и в том, что без согласия и поддержки заинтересованных невидимых сил ему не преуспеть в своих начинаниях. Воин может быть храбрым и опытным, но если амулеты его противника сильнее, поражение неминуемо, а возможно, и гибель. На охоте, на рыбалке успех зависит от определенного ряда объективных условий, которые первобытный человек знает очень хорошо: присутствие дичи или рыбы в определенном месте, осторожность при приближении к ним, расставленные ловушки, снаряды, способные поразить животное, и т.д. Но этих условий, хотя они и необходимы, недостаточно. Требуются и другие. Если они не выполнены, какими бы искусными ни были охотник или рыбак, применяемые средства не достигнут цели. Чтобы сработать, эти средства должны обладать магическим свойством, быть наделенными, посредством специальных действий, мистической силой. В противном случае самый опытный охотник или рыбак не встретит ни дичи, ни рыбы. Либо же они ускользнут из его ловушек и с крючков. Либо его лук или ружье дадут осечку. Либо добыча, даже раненая, останется ненайденной. Таким образом, фактическое преследование дичи — не самое главное. Самое главное — это магические и умилостивительные ритуалы и амулеты. Точно так же, чтобы иметь успех в любви, нужно обладать чарами, делающими того или ту, кто ими владеет, неотразимыми. Чтобы возделывать землю, чтобы выгодно продавать или покупать, чтобы безопасно плавать по морю, наконец, чтобы предпринять что-либо с успехом, нужно теми же самыми средствами заручиться помощью невидимых сил.