Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 1)

Люсьен Леви-Брюль

Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности

Первобытная ментальность | Лекция имени Герберта Спенсера, прочитанная Люсьеном Леви-Брюлем в Оксфорде 29 мая 1931 года.

Позвольте мне прежде всего выразить самую глубокую благодарность Оксфордскому университету, который любезно пригласил меня на эту кафедру, где до меня выступало столько выдающихся и знаменитых людей, чтобы прочитать «Лекцию имени Герберта Спенсера». Это честь, которую я ценю в полной мере и которой глубоко тронут. Я хотел бы найти слова, способные должным образом выразить мою признательность. Вероятно, этим лестным приглашением вы также хотели засвидетельствовать свой интерес к тем трудам, которые по другую сторону Ла-Манша способствуют прогрессу антропологических наук, и в частности этнологии, в которой ваша страна занимает столь выдающееся положение.

Я откликнулся на этот призыв с тем большим удовольствием, что имя Герберта Спенсера со времен моей далекой юности неразрывно связано с воспоминаниями о моем приобщении к философии. В ту эпоху, то есть около 1876 года, большинство моих учителей и современников были восторженными поклонниками «Основных начал». Эспинас и Рибо переводили на французский язык «Основания психологии». Я до сих пор помню то глубокое впечатление, которое произвели на меня «Основания социологии». Они стали темой одной из первых написанных мною статей. Позже решающий импульс мне дало чтение знаменитых трудов Тайлора и Фрэзера. Здесь не место говорить о том, сколь многим я обязан множеству других английских ученых-антропологов. Даже если мне иногда приходилось расходиться с ними во мнениях, я мог это делать лишь опираясь на результаты их трудов и используя ту массу фактов, которую они сделали доступной. Им я также приношу свою благодарность.

Ради большей ясности будет, пожалуй, нелишним сразу же указать на те недоразумения, к которым слишком часто приводили термины «ментальность» и «первобытный». Я долгое время избегал их использования. Если я прибегаю к ним сейчас, то лишь потому, что они вошли в обиход, сегодня они общеприняты, и впредь ими просто удобнее пользоваться. Однако «первобытные» остается неудачным словом, которое почти неизбежно влечет за собой путаницу. Оно, казалось бы, подразумевает, что обозначаемые им люди все еще находятся совсем рядом, или по крайней мере гораздо ближе нас, к исходному состоянию человеческих обществ, и что в современном мире они представляют собой то, чем были наши самые далекие предки. Но это — лишь умозрительная конструкция, подсказанная эволюционистской гипотезой; подтвердить ее фактами нам было бы крайне затруднительно. Ничто не доказывает, что человеческие общества обязательно должны были пройти через одни и те же стадии развития, следуя некоему единому и необходимому типу эволюции. С другой стороны, мы не знаем, кем был «первобытный» человек в этимологическом смысле этого слова, и у нас мало шансов когда-либо это узнать. Где, когда и как жил первобытный homo sapiens (человек разумный), нам совершенно неизвестно. Если мы упорствуем в использовании слова «первобытные», нужно всегда помнить, что это конвенциональный термин, служащий для обозначения тех, кого раньше называли «дикарями» — людей, которые на самом деле не более «первобытны», чем мы, но принадлежат к так называемым низшим или малоцивилизованным обществам. «Ментальность», с другой стороны — термин весьма расплывчатый, введенный и популяризированный журналистами. Сегодня он вошел в повседневный язык. Им можно обозначить всю совокупность способов мыслить и чувствовать, из которых проистекают способы действовать.

Если термины определены таким образом, возникает следующий вопрос. Объясняются ли различия, наблюдаемые между первобытной ментальностью и нашей, просто разницей рас, традиций, среды и т.д., или же существует собственно первобытная ментальность, достаточно отличная от нашей, чтобы наша психология и наша логика не могли ее в полной мере объяснить, и которая, следовательно, должна стать предметом специального изучения? Еще в конце прошлого века никому бы и в голову не пришло обсуждать подобный вопрос. Само собой разумелось, что человеческая природа (тогда еще не говорили «ментальность») одинакова во все эпохи и на всех широтах. Но теперь, когда проблема поставлена, на ней трудно не остановиться. Соответствует ли фактам тот постулат, который мы принимали без проверки, без рефлексии, не задумываясь о нем? Несовместимо ли сущностное тождество человеческой природы с существованием ментальностей, четко отличающихся друг от друга?

Подобный вопрос нельзя разрешить с помощью диалектических аргументов pro et contra (за и против). Только терпеливое и тщательное изучение социальной и индивидуальной жизни первобытных людей, их институтов, верований, нравов и языков позволит распознать, обладает ли их ментальность собственными принципами, делающими ее отличной от нашей. Однако при таком исследовании необходима большая осторожность. Факты, о которых идет речь, к сожалению, известны нам не столь удовлетворительным образом, как те, с которыми работают физика, химия, биология и другие науки того же порядка. Они даны нам лишь в виде отчетов, документов, воспоминаний и т.д., словом — свидетельств, качество которых зачастую посредственно, будь то из-за небрежности или неопытности их авторов, либо по любой другой причине. Во многих случаях, сами того не ведая, они уже заняли предвзятую позицию по интересующему нас вопросу. Убежденные заранее, что найдут у первобытных людей те же метафизические наклонности и фундаментальные религиозные верования, которыми сами обладают с детства, они действительно находят их, причем совершенно искренне. Было бы весьма удивительно, если бы они остались разочарованы. Но какую ценность могут иметь подобные свидетельства для науки? Не следует ли, по крайней мере, прежде чем использовать их, подвергнуть их строгой критике и сопоставить с другими, в которых мы уверены?

Если, таким образом, первоначальное изучение фактов, почерпнутых из заслуживающих доверия и должным образом проверенных документов, подтвердит гипотезу о том, что первобытная ментальность обладает чертами, четко отличающими ее от нашей, то впредь мы будем вправе отбросить факты, собранные теми наблюдателями, которые, будучи одержимыми противоположным убеждением, непроизвольно их исказили или представили в неточном виде. Следовательно, выбор фактов не будет произвольным. Он состоит просто в том — и нет ничего более соответствующего правилам хорошей методологии, — чтобы не использовать те данные, которые стали сомнительными из-за предвзятости, почти всегда бессознательной, со стороны тех, кто их собирал.

В результате изучения фактов мне стало очевидно, что действительно существует первобытная ментальность, отличная от нашей, чьи характерные черты и направленность удивительно постоянны в низших обществах. Этот вывод стал предметом многочисленных и резких критических замечаний. Но многие из них проистекают из недоразумения и адресованы теории, за которую, я полагаю, никто не захотел бы брать на себя ответственность: теории, согласно которой якобы существуют два вида человеческого разума. Одни — наши — мыслящие в соответствии с законами логики, и другие — умы первобытных людей, в которых эти законы якобы отсутствуют. Но кто мог бы всерьез отстаивать подобный тезис? Как можно хоть на мгновение усомниться в том, что фундаментальная структура разума везде одинакова? Те, у кого она была бы иной, уже не были бы людьми, точно так же, как мы не назвали бы этим именем существ, не обладающих таким же анатомическим строением и такими же физиологическими функциями, как у нас. С другой стороны, мы можем говорить на языках первобытных людей; они могут говорить на наших. Их дети в школах учатся читать, писать, считать часто так же быстро и так же хорошо, как и белые дети. За неимением литературы и науки у первобытных народов есть мифы, сказки, пословицы, загадки, зачастую весьма развитые технологии, а также искусство, которое порой вызывает наше восхищение. Разве все это было бы возможно, если бы их разум фундаментально отличался от нашего?

Сказать, что первобытная ментальность имеет свои собственные принципы, отнюдь не означает поддерживать этот невероятный до абсурда парадокс. Это просто означает признание — как на то указывают факты — того, что, несмотря на тождество структуры всех человеческих умов, способы мышления австралийцев, папуасов, многих индейцев Северной и Южной Америки, многих банту и т.д. отличаются от наших до такой степени, что наши традиционные психология и логика бессильны их объяснить. Этот вывод можно оспаривать, но он уж точно не абсурден, в отличие от упомянутого выше парадокса, с которым его часто путали. Тем не менее, он тоже наталкивается на своего рода инстинктивное сопротивление, причины которого, несомненно, было бы интересно исследовать глубже. Не вдаваясь в этот анализ, отметим хотя бы то, что он противоречит умозаключению, которое кажется непосредственно очевидным. Раз человеческий разум по своей структуре везде одинаков, то, говорят нам, первобытные люди мыслят так, как мыслили бы мы, если бы находились на их месте. Собственно, именно из этого и исходил Тайлор при построении своей знаменитой теории анимизма.