Во Французской Западной Африке Токсье отметил подобные представления. У моси и фульсе, «когда убивают каймана, заставляют умереть рикошетом кого-то в деревне; когда ранят каймана, одновременно ранят человека, который привязан к нему тонкой, невидимой, но реальной нитью»272. — У нунума «дух каждого человеческого индивида находится одновременно в человеке и в каймане. Когда кайман умирает, человек умирает на следующий день. Кайман похож на человека. Если кайман теряет глаз, человек теряет глаз, и vice versa (наоборот). Если кайман теряет лапу, человек становится хромым. Человеческие кайманы принадлежат к мелкому виду, и в Сапони каждый человек знает каймана, который ему соответствует. Когда кайман собирается умереть, он приходит во двор дома того, чей дух он представляет. Тогда его заворачивают в белую ткань, хоронят отдельно и приносят ему в жертву цыплят. Затем человек, чей дух находился в этом каймане, умирает в свою очередь. Жители Лео верят, что когда убивают крокодила в заводи, убивают также человека в деревне. Это потому, что душа каждого жителя деревни связана с душой крокодила»273. — «Большинство кассуфра считают, что крокодил — это их душа, и что если убить каймана, соответствующий ему человек тут же умрет»274. У этих же самых кассуфра «в Пу почитаются и уважаются игуаны. В каждой игуане, по-видимому, находится душа такого-то жителя деревни. Поэтому, если кто-то убивает игуану, в деревне умирает человек. В начале 1909 года один проезжий моси по неосторожности убил игуану, и брат моего собеседника (вождя деревни Пу) от этого умер». Под этими анимистическими выражениями просвечивает реальность факта. Эта «душа», обитающая в каймане или игуане, — это лесная душа (bush soul) Кингсли, это, одним словом, двойник индивида, или, точнее, сам индивид в одной из двух своих форм.
По словам Нельсона, у эскимосов Берингова пролива эта двойственность индивида представлена поразительным образом. «Считается, что в древние времена все живые существа имели двойное существование и по желанию становились то людьми, то животными в том виде, в каком они предстают в настоящее время… Если животное хотело принять свой человеческий облик, оно поднимало свое предплечье или крыло, или другую соответствующую конечность, и откидывало вверх свою морду или клюв, словно это была маска: животное становилось тогда человеком по своей форме и чертам. Они и сейчас верят в это, а также в то, что многие животные обладают этой способностью. Появляющийся таким образом человеческий облик называется inua. Предполагается, что он представляет собой мыслящую часть животного и становится его тенью (shade) после его смерти.
«Шаманам приписывают способность видеть сквозь животную маску человеческие черты, находящиеся под ней…
«Маски также могут представлять тотемических животных: те, кто носит их во время праздников, по их поверью, реально становятся изображаемым животным, или, по крайней мере, в этот момент они овладевают его духовной сущностью. Некоторые маски из нижнего Юкона и территории, прилегающей к Кускоквиму, имеют два лица. Морда животного устроена так, чтобы скрывать лицо inua, находящееся под ней. Наружная маска удерживается на месте штифтами, которые позволяют быстро снять ее в определенный момент церемонии, чтобы символизировать превращение (животного в человека)»275.
В другом виде масок, из нижнего Кускоквима, «внутреннее лицо скрыто двумя небольшими створками, которые открываются в нужный момент церемонии, чтобы показать, что происходит метаморфоза. Когда маска изображает тотемическое животное, тому, кто ее носит, не нужно второе лицо, поскольку он лично представляет собой тень (shade) тотемического животного». Примечательное выражение: shade (тень), очевидно, означает здесь двойника, «второе я»; животное и носитель маски в этот момент составляют одно целое, как сам Нельсон выражается в явных терминах. — Чуть далее он говорит о получеловеческой-полуптичьей маске. «Говорили, что эта маска представляла inua журавля. Это было творение одного шамана. Тот утверждал, что однажды, находясь один в тундре, он заметил на некотором расстоянии канадского журавля, который смотрел на него. Он приблизился к нему: перья на груди птицы раздвинулись, обнажив лицо inua птицы, таким, каким он впоследствии вырезал его»276. Такие пассажи говорят о многом: о сопричастности, о самих идентичностях, которые первобытные люди чувствуют между собой и животными, которых изображают их маски.
V
«Двойное существование» индивида не является исключительным свойством человеческого рода. У маори, говорит Бест, лес, река, земля, порода животных или растений, даже отдельное животное имеют свое mauri, точно так же, как человек или человеческая группа. В фактах, которые мы только что рассмотрели, единосущность между человеком и животным такова, что нельзя сказать, удваивается ли человек в животное или наоборот. А вот примечательное наблюдение, где животное имеет своим двойником другое животное. «Из операций и таинственных существ, в которых верят эскимосы, мало таких, которые были бы вполне ясны и четко определены в их умах. Так, хотя Мамаяук и Гунинана бегло говорят о „душах“ (ta-tkok), они не могут, когда на них нажимают, дать связного и логичного изложения их свойств. Мамаяук говорит (вероятно, это верование происходит с Аляски), что в случае с волками и arlu (killer whale — косаток) каждый из них, по крайней мере пока живет, имеет своего двойника: то есть каждый волк, находящийся на суше, имеет в море ta-tkok, который является arlu. Если волку трудно найти пищу на земле, он отправляется к морю искать arlu, который является его двойником. Здесь знания Мамаяук становятся туманными. Это все, что она слышала. Но она не знает, остается ли волк волком в море, сливается ли он со своим двойником, чтобы стать с ним одним целым, или он становится arlu, так что отныне появляются два arlu — тот, что уже существовал в море, и другой, которого толкнул туда голод. — Гунинана говорит, что предыдущие сведения, должно быть, пришли с запада. Она также знает, что arlu — это ta-tkok волков. Она всегда считала, что только после смерти волка его ta-tkok отправляется в море и становится arlu. Однако „задумываясь об этом“, она слышала, что arlu охотятся также на карибу; значит, очевидно, они тоже часть времени проводят в виде волков… Она никогда не слышала о волке, который, гонимый голодом, добровольно отправился бы в море, чтобы стать там arlu… Обе они, Мамаяук и Гунинана, слышали, что гренландские киты (bow-head) — это ta-tkoit овцебыков»277. — По словам другого туземца, «волки и arlu — это avariksut (куски одного и того же блока), то есть эквивалентны, подобны, равны. Когда волки умирают от голода на земле, они отправляются искать своих родственников в море и превращаются в arlu. Точно так же arlu, когда не могут найти пищу в море, отправляются вглубь суши и становятся волками. Они, по его словам, ничем не отличаются от обычных волков»278.
То, что две женщины-эскимоски не могут дать точных разъяснений, не должно нас удивлять. Туземцы, информировавшие Малиновского и Жюно, также не могли этого сделать, и эти двое исследователей справедливо замечают, что не следовало у них этого требовать. Но слова Мамаяук и Гунинаны, хотя и туманные, становятся достаточно ясными, если сравнить их с другими аналогичными свидетельствами. Ta-tkok (душа) означает «двойник», как они сами это замечают. То, что они описывают, в терминах, несомненно неподдающихся точному переводу, — это двойное существование одного и того же животного. Волк на суше и arlu, который ему соответствует в море, — это одно и то же существо, точно так же, как человек и его кайман или игуана в Западной Африке. Особенность здесь заключается в том, что обе стороны индивидуальности, если можно так выразиться, являются животными: так же, как и в случае с китами, которые являются «душами», то есть двойниками, овцебыков. Но Нельсон прямо говорит, что у животных есть «души» (shades) и что эскимосы верят, что почти все атрибуты, которыми обладают души людей, принадлежат также и душам животных279. Если у людей есть двойники в животной форме, нет никаких причин, почему бы их не было и у животных. Тем более что первобытные люди часто не видят между человеком и животным ничего, кроме чисто внешнего различия, не имеющего особого значения.
Нужно идти еще дальше. Даже предметы, по нашим понятиям неодушевленные, могут — при определенных обстоятельствах или вследствие магической операции — также обладать «двойным существованием» или, по крайней мере, существовать одновременно в двух удаленных друг от друга местах. Если не допустить этого би-присутствия, будет непонятно, как туземцы представляют себе некоторые магические операции, для них вполне банальные. Например, в Торресовом проливе «maidelaig (колдун) брал большой клыковидный зуб из нижней челюсти крокодила, красил его в красный цвет, заполнял полость в основании различными видами растений и, наконец, натирал его сверху донизу жиром разлагающегося человеческого трупа. Затем он брал длинную веревку, сплетенную из кокосового волокна, привязывал ее одним концом к молодому и тонкому дереву, и помещал таким образом смазанный зуб в развилку первой ветви. Тогда он говорил зубу: „Войди в этого человека!.. Не проходи поверх его тела, войди прямо в его сердце. Ты там? Иди!“ В этот момент колдун с такой силой натягивал свободный конец веревки, что она „становилась совсем тонкой“, как будто вот-вот порвется. Внезапно он отпускал ее, веревка отскакивала назад, отдача дерева заставляла зуб сорваться подобно стреле — и человек умирал.
