«Еще один вариант… заключается в том, что yoyova, особенно искусные в своем магическом ремесле, могут летать в собственном теле и перемещаются лично по воздуху.
«Однако необходимо особо подчеркнуть, что все эти верования не могут рассматриваться как знания, согласующиеся между собой. Они переплетаются одно с другим, и один и тот же туземец, вероятно, имеет несколько логически несовместимых мнений. Даже их словарь не следует рассматривать как подразумевающий строгие различия и определения. Например, слово yoyova применяется к женщине, какой мы встречаем ее в ее деревне, а слово mulukwansi будет использоваться, когда мы видим что-то подозрительное, летящее по воздуху. Но было бы неверно систематизировать это использование в виде своего рода доктрины и говорить: „Женщина мыслится как состоящая из реальной живой личности, называемой yoyova, и нематериального начала, называемого mulukwansi, которое в своей виртуальной форме является kapuwana“. Поступая так, мы уподобились бы средневековым схоластам в их манере обращения с живой верой первых веков. Туземец скорее ощущает свою веру и боится ее, чем ясно формулирует ее для себя»265. Очень похожее верование было зафиксировано Селигманном у южных массим266.
Немного далее Малиновский пишет: «Магическая формула выражает идею о том, что тело ведьмы остается дома, в то время как она сама отправляется вершить свое мерзкое дело. Маг, давший мне эту формулу, добавил к ней следующий комментарий: „yoyova покидает свое тело (буквально: сбрасывает кожу); она ложится и засыпает, мы слышим, как она храпит. Ее оболочка (внешняя часть ее тела, ее кожа) остается в ее доме, а она сама улетает. Ее юбка остается в доме, она летит совершенно голая… Когда наступает день, она снова облачается в свое тело и ложится спать в своей хижине“.
«Вот, стало быть, еще один вариант верования, касающегося природы mulukwansi, который следует добавить к предыдущим. До сих пор мы находили верование в разделение женщины на ту часть ее самой, которая остается, и ту, которая летает. Здесь реальная личность помещается в ту часть, которая летает, в то время как то, что остается, является лишь „оболочкой“. Представлять mulukwansi, летающую часть, как некую эманацию (sending), было бы поэтому неверно с точки зрения этого последнего верования. В целом такие категории, как „агент“, „эмиссия“, „истинное «я»“, „эманация“ и т.д., могут быть применимы к туземным верованиям лишь как грубые приближения, и точное определение должно даваться в тех же самых терминах, которыми пользуются сами туземцы»267.
Лучше и не скажешь. Я сам часто настаивал, как это делает здесь Малиновский, на том насилии, которое наша логика и наши языки совершают над представлениями первобытных людей. Я думаю так же, как и он, что при их изложении и интерпретации следует проявлять величайшую осторожность. Однако я пошел бы немного дальше него. Мы не ограничены простым констатированием того, что туземец ощущает свою веру и не формулирует ее. Если мы никогда не будем упускать из виду, что его мышление мистично и что оно без сопротивления подчиняется закону сопричастности, то все, несомненно, не станет абсолютно ясным, но можно будет объяснить многие кажущиеся путаницы и противоречия.
В частном вопросе, например, о ночных вылазках ведьм yoyova, Малиновский превосходно показывает расплывчатость и непоследовательность туземных верований. Сама ли это ведьма улетает или же ее эманация? Чем именно является mulukwansi, летящая по воздуху? Что остается и что спит в хижине во время экспедиции? Столько вопросов, которые не предполагают точного ответа, как говорит Малиновский. Я бы добавил, что лучше на них не задерживаться, поскольку туземцы этого не делают. Ибо действительно нет никаких причин их задавать, если мы без затруднений признаем, как это делают они, двойное существование и би-присутствие одного и того же индивида, примеров которого мы видели уже так много. Ведьма — это yoyova, спящая в хижине. В то же самое время она — mulukwansi, летящая по воздуху и проявляющаяся в нем в виде светлячка или падающей звезды. Поэтому нет необходимости спрашивать, кто из них двух действительно является ведьмой. Для туземцев этот вопрос лишен смысла.
Жюно поднял ту же проблему, что и Малиновский. «Когда колдуны отправляются в свои ночные экспедиции, думает ли туземец, что их индивидуальность действительно выходит из их оболочки, или же что они покидают хижину целиком, со своим обычным „я“?.. Басуто говорят: колдун уходит целиком, телом и душой… Тонга говорят иначе. Согласно им, noyi (колдун) — это лишь часть личности. Когда он улетает, его „тень“ остается, лежа на циновке. Но то, что остается там, в действительности не является его телом. Так только кажется тем, кто не посвящен и не понимает. То, что остается на самом деле, — это дикий зверь, тот, с кем noyi решил себя отождествить». (Эти выражения хорошо подчеркивают идентичность индивида в его одновременных формах).
«Этот факт открылся мне благодаря поразительному признанию, которое однажды сделал мне С. Гана, очень умный нкуна. „Представьте себе, — сказал он мне, — что мой отец — noyi, а я нет. Я хочу жениться на одной девушке, которую люблю. Мой отец знает, что она noyi, потому что они знают друг друга, и говорит мне: «Не делай этого! Она ведает колдовство! Ты об этом пожалеешь!» Он настаивает на том, чтобы я отказался от своего плана, и предсказывает мне большие беды. Я все равно женюсь. Однажды ночью мой отец входит в мою хижину и будит меня. «Что я тебе говорил? Смотри! Твоя жена ушла». Я смотрю на ее место и вижу, что она мирно спит. «Нет, она здесь». — «Это не она! Она далеко! Возьми этот ассегай и ударь туда!» — «Нет, отец, я не смею». — «Бей, говорю тебе!» Он вкладывает ассегай мне в руку и заставляет меня сильно ранить мою жену в ногу. Раздается крик, крик дикого зверя. И на месте моей жены появляется гиена, которая в испуге испражняется и с воем убегает из хижины! Мой отец дает мне проглотить порошок, который сделает меня способным видеть baloyi, их методы и их привычки. Он уходит — я весь дрожу от страха — и отправляется к себе домой. На рассвете я слышу шум, похожий на шум ветра в листве, и вдруг что-то падает сверху хижины рядом со мной. Это моя жена. Она лежит и спит, но на ее ноге видна рана — та самая, которую получила гиена“»268.
В этой истории переплетаются два мотива: мотив женщины-гиены, задуманный по типу человека-тигра (тело женщины и тело гиены принадлежат одному и тому же лицу), и мотив ведьмы, которая улетает ночью, в то время как по видимости, говорит туземец, она продолжает спать в хижине. Если мы потребуем от этого туземца уточнить: является ли истинным «я» ведьмы то, что улетает, или то, что остается спать в хижине? Он не будет знать, что ответить, даже если предположить, что он поймет вопрос. Учитывая его ментальные привычки, он принимал не задумываясь, как само собой разумеющееся, что ведьма одновременно спит в своей хижине и находится далеко. Если мы будем настаивать на расспросах, его можно заставить сказать либо что она ушла, либо что она осталась, либо что она разделилась и т.д. Нет ничего проще, чем получить от него ответ, который, как он полагает, вы от него ждете. Но если мы будем придерживаться рассказа, приведенного Жюно, двойственность существования ведьмы предстает со всей очевидностью. Она исключает те вопросы, которые задаем мы себе.
IV
Осталось бы показать, что «двойное существование» свойственно не только оборотням, людям-тиграм, людям-леопардам и т.д., и колдунам обоих полов, и что первобытная ментальность признает его без лишних церемоний, когда речь идет об обычных людях. Но разве это не следует непосредственно из верования в tamaniu и в mauri, которое мы изучали выше, и из аналогичных представлений, встречающихся повсеместно; из африканской концепции, например, отмеченной Кингсли, о «лесной душе» (bush soul), то есть о мистической идентичности индивида с лесным животным, такой, что животное умирает, когда умирает человек, и что человек также перестает жить, если погибает животное? Мы не будем возвращаться к столь общим верованиям, разве что для того, чтобы показать на одном или двух характерных фактах ту двойственность, которую они подразумевают.
«На острове Пентекост, — пишет Риверс, — туземец, чьим животным была акула, разозлился на своего сына, который отказался зажарить ему ямс. Вскоре после этого сын находился в море, ловя летучих рыб; он заметил в воде большую акулу, которая кружила вокруг его лодки, баламутя воду, затем положила пасть на балансир и потопила лодку. Мужчина издавал крики ужаса и ожидал, что будет сожран. Однако он смог отплыть прочь, в то время как его отец в образе акулы погнал лодку к берегу. Затем отец повесил над дверью дома весло, леску и рыбу, которую поймал его сын. Сына подобрали друзья. Добравшись до дома, он рассказывал о своем приключении отцу, когда, подняв глаза, увидел то, что было подвешено над дверью. Тогда отец сказал ему, что акулой был он сам, и что он преподал ему этот урок, чтобы научить впредь не ослушиваться»269.
Вряд ли можно сомневаться, говорит Риверс, возвращаясь далее к этой истории в связи с идентичностью индивида и его tamaniu, что в тот момент, когда отец наказывал своего сына, он был одновременно человеком и акулой, хотя для глаз, которые его видели, он имел то форму человека, то форму акулы270. — Может быть, даже, добавлю я, он был одновременно человеком в своем доме и акулой в море. Эта одновременная двойственность очевидна в следующей истории, записанной Толботом в южной Нигерии. «Недавно человек по имени Усун Сньян утверждал, что его жена по имени Эсиет Идунг рассказывала ему, что ее душа иногда покидала ее, чтобы отправиться жить в тело рыбы в реке Ква Ибо. Однажды она прибежала к мужу с криком: „Я поймана! Я поймана и сейчас умру! Один рыбак поймал мою душу в свою ловушку на берегу реки. Идите скорее в то место, которое я вам укажу, и освободите меня, пока не стало слишком поздно; ибо если этот человек придет и убьет моего двойника (свое подобие), я тоже должна умереть“. Муж бежит, прибывает к ловушке и освобождает рыб, которые там оказались. Среди них он заметил одну большую рыбу, которая поспешно нырнула в течение. Вернувшись домой, он увидел, что жена пришла в себя»271. «Душа», о которой она говорила, — это без всякого сомнения двойник, то есть «второе я», которое на самом деле составляет одно целое с первым.
