Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 35)

Нужны ли еще доказательства? «Сахуто, — рассказывает далее Хаттон, — вождь Хуиви, 1 марта 1913 года показал мне совершенно свежую рану на своей спине. Он сказал мне, что она появилась из-за того, что кто-то выстрелил в него, когда он был в своем теле леопарда. Рана в таком случае появляется на человеческом теле не сразу. Она поражает место, соответствующее тому, в которое был ранен леопард, но проявляется лишь спустя несколько дней»251. — «Я лично знал большое количество сема, которые являются или утверждают, что являются людьми-леопардами или людьми-тиграми. Сахуто умер 19 июля 1916 года из-за того, что 30 июня того же года Сахалу убил леопарда, в котором находилась его душа (слово сема — aghonga, что первоначально означает тень, но в эсхатологии сема обычно используется для обозначения души мертвеца). 4 июля я получил известие, что Сахалу убил леопарда-человека, но тогда считалось, что этот леопард идентичен некоему Хожумо (обратите внимание на это слово „идентичен“, которое само вышло из-под пера Хаттона и которое полностью подтверждает то, что я пытаюсь установить) — и все ожидали, что Хожумо умрет, когда до него дойдет эта новость, ибо смерть человека реально наступает только тогда, когда он узнает, что его тело леопарда убито. Но именно Сахуто заявил, что этот леопард принадлежит ему, и удостоился чести умереть, чтобы доказать правомерность своего притязания». — «Жетои из Шейепу стал человеком-леопардом; он съел много животных в своей деревне и в соседней деревне Сахалу, в том числе двух собак. Случилось так, что в своей собственной деревне он сказал хозяину теленка, что в таком-то месте, в развилке дерева, на такой-то высоте тот найдет часть своего теленка, которая не была съедена: что оказалось совершенно точным. Жителям деревни Сахалу удалось однажды окружить леопарда, нападавшего на их скот, но гонец из Шейепу прибежал в большой спешке, умоляя Сахалу отпустить леопарда, ибо если они убьют его, Жетои умрет. После этого однажды поздно вечером Сахалу выстрелил в леопарда в темноте, за своим амбаром. Рано утром на следующий день прибыл гонец из Шейепу и сообщил, что накануне Сахалу выстрелил в Жетои, и просил его больше этого не делать. Этот рассказ был передан мне с двух сторон по отдельности: одно свидетельство исходило из Шейепу, а другое от самого Сахалу, который сказал, что непременно убьет леопарда при первом же удобном случае, если сможет».

Хаттон интерпретирует эти факты с анимистической точки зрения. «Ангами, как и сема, — говорит он, — сходятся во мнении, что тело ликантропа фактически не превращается в леопарда. То, что он, по-видимому, делает, — это проецирует свою душу в определенное животное, с которым его человеческое тело таким образом становится в высшей степени тесно связано. Леопард, который выступает в роли такого вместилища для человеческой души, время от времени может быть опознан по наличию у него пяти когтей на каждой лапе… „Одержимость“, если можно воспользоваться этим словом, обычно не вызывается внешним воздействием; она происходит по приказу духов, которым нельзя сказать нет; под их действием одержимый человек абсолютно теряет собственную волю. Однако способность к такому превращению можно обрести благодаря очень тесной близости с ликантропом, разделяя с ним ложе и т.д. Также опасно доедать пищу или допивать напитки, оставленные ликантропом… У нага ликантропия, по-видимому, передается по наследству, или, скорее, как это бывает со многими болезнями, предрасположенность передается от родителей к детям. Этого отнюдь не желают. Этого скорее боятся как источника больших неприятностей и опасностей»252.

Чтобы критиковать это объяснение, следовало бы сначала выяснить, действительно ли нага представляют себе, что душа человека отправляется обитать в леопарде. Мы не можем здесь вдаваться в обсуждение текстов. На наш взгляд, из них следовало бы, что у нага не больше представлений о душе (в понимании Хаттона), чем у меланезийцев, австралийцев, банту и т.д. Поэтому было бы лучше отказаться от анимистической интерпретации — даже если язык туземцев иногда, казалось бы, наталкивает на нее — и признать «идентичность» человека и животного, согласно выражению, перед которым не отступил и сам Хаттон. Несмотря на то что они обособлены друг от друга, вместе они составляют одного-единственного индивида.

«Душа может быть представлена как тень253, — говорит он далее, — и мы знаем о двусмысленности, которую таит в себе слово „тень“, — она может отделяться от тела и занимать тело леопарда или тигра при жизни, без ущерба для того факта, что она обитает в теле человека: ведя, по сути, своего рода двойное существование». Разве это не то же самое, что мы утверждаем, только в анимистических терминах? На той же странице Хаттон настаивает на общности природы человека и этих животных. «Все нага, по крайней мере западной группы, приписывают одно и то же происхождение людям и тиграм (включая леопардов)». Он вспоминает сказку, в которой женщина «рожает троих детей: духа, тигра и человека». Когда деревня ангами убивает тигра, «вождь объявляет нерабочий день по случаю смерти старшего брата»… «Страх перед тигром у всех нага велик. Все смотрят на них как на существ, отличных от прочих хищников и очень тесно родственных человеческому роду». Подобные верования не вызывают никакого удивления у умов, которые без труда представляют себе «двойное существование» одного и того же индивида. Этот индивид ощущает себя и является одновременно здесь — человеком, а там — тигром.

II

На Малайском архипелаге были засвидетельствованы аналогичные факты. Сходство проявляется вплоть до деталей. Например, у тораджей с Целебеса «ликантропия исходит от богов; ей не обучаются. Оборотнем рождаются или становятся через заражение. Ребенок становится им, если доедает рис за своим отцом… Все, что соприкасалось со слюной оборотня, передает заразу. Заразиться можно также, прислонив голову к куску дерева или какому-либо другому предмету, куда оборотень клал свою. Пока оборотень спит, его „внутренняя сущность“ (вредоносное начало lamboja) покидает его тело и бродит в образе оленя, свиньи, обезьяны, крокодила, буйвола или представителя кошачьих в поисках добычи… Когда оборотня, принявшего облик свиньи, преследует охотник, он превращается в гнездо белых муравьев, подобно тем, что свисают с деревьев»254.

Следующая история, приведенная Крюйтом в той же главе его книги, хорошо показывает «двойное существование», которое тораджи приписывают оборотням. «Однажды ночью, пока его материальное тело спит в своем доме, оборотень входит к соседу и назначает его жене свидание на следующий день. Женщина ничего не слышит. Но муж не спал и узнал голос. На следующий день он никому ничего не говорит. Как раз в этот день все мужчины деревни работают вместе, кроя крышу дома. Женщины находятся в другом месте или занимаются стряпней. После первой трапезы женщина, о которой идет речь, словно влекомая непреодолимой силой, отправляется на табачную плантацию, где мужчина назначил ей свидание. Муж следует за ней и прячется. Вскоре появляется оборотень в человеческом облике, хотя в то же самое время его материальное тело продолжало работать на крыше. В критический момент муж обнаруживает себя и бьет палкой оборотня, который тут же превращается в древесный лист. Мужчина хватает его, засовывает в дупло бамбука и запирает там. Затем он будит свою жену, упавшую в обморок, и возвращается с ней в деревню, унося бамбук с оборотнем. Когда они прибывают туда, владелец оборотня (примечательное выражение, которое, похоже, подразумевает, что форма, в которой он проявляется, является „принадлежностью“) сидел вместе с другими мужчинами на крыше, которую они крыли. Мужчина, взявший в плен оборотня, сунул тогда свой бамбук в огонь, на котором только что варили рис. Тотчас же владелец оборотня посмотрел вниз и закричал: „Не делайте этого!“ Мужчина вытащил бамбук из огня. Мгновение спустя он снова положил его туда, и снова человек на крыше закричал: „Не делайте этого!“ Но бамбук остался в огне, и когда он вспыхнул, владелец оборотня упал с крыши мертвым»255.

Этот человек был колдуном, способным принимать любую угодную ему форму: он превращается в древесный лист, подобно тому как другой оборачивается гнездом термитов. Для нас здесь важно то, что он присутствует в один и тот же момент в человеческом облике в двух разных местах. Ночью, когда он проник в дом женщины, которой назначает свидание, он в то же самое время спит в своем собственном доме. На следующий день, когда он приходит на это свидание, он в этот же самый момент вместе с другими мужчинами деревни кроет крышу. Для того, кто рассказывает эту историю, и для тех, кто ее слушает, в этом двойном существовании нет ничего невероятного. Они также находят естественным, что колдун падает замертво, когда бамбук, в котором заперт древесный лист, начинает гореть. И для них речь идет вовсе не о душе, которая покидает свое тело, чтобы временно поселиться в другом. Это просто индивид, существующий одновременно в двух формах, будь то обе человеческие или же совершенно разные, как у нага, где ликантроп существует одновременно в виде человека и в виде леопарда.