Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 33)

Иногда кажется, что mauri и hau — почти синонимы. Бест приводит случаи, когда одно употребляется вместо другого. «Материальный mauri леса, который защищает его плодородие и т.д., иногда называется hau… Чтобы объяснить, что такое hau человека, предположим, что у меня есть враг, которого я хочу извести. Если я случайно вижу, как он встает с места, где сидел, я могу похитить его hau очень просто. Я провожу открытой ладонью по сиденью, которое он только что покинул; таким образом я собираю его hau, подобное ауре, часть которого остается прилипшей к тому месту, где он сидел. Затем обряд черной магии, совершенный над этим нематериальным носителем, приведет к смерти моего врага.

«Hau ora — это термин, обозначающий жизненное благополучие, физическую и интеллектуальную силу. Любой человек, нарушивший правило tapu, то есть оскорбивший богов, не может находиться в состоянии hau ora…

«Страна, лес могут быть повреждены магическими чарами и потерять тем самым всякое плодородие, точно так же, как и человеческая жизнь может быть уничтожена подобным образом. Именно по этой причине hau страны защищается с помощью материального mauri, как защищают нематериальный hau и mauri человека»242.

В неведении относительно восемнадцати других значений слова hau мы воздержимся от спекуляций о тех, с которыми нас знакомит Бест. Позволительно будет, однако, сделать несколько замечаний: 1º Околдовывание, применяемое к человеку посредством части его hau, оставшейся на сиденье, которое он только что покинул, удивительно напоминает те, что совершаются над следами от ног, отпечатками, выделениями и т.д. Аналогия тем более тесная, что такие принадлежности, как слюна, волосы, одежда и т.д., называемые маори ohonga, также иногда обозначаются как hau. Бест говорит: «Ohonga или предмет, который служит носителем (волос, кусок одежды, немного слюны или предмет, который был в контакте с жертвой), репрезентирует hau или личность. Так, мы можем услышать от туземца, что hau человека было взято. То, что было взято в действительности, — это ohonga, но поскольку он представляет hau жертвы, он дает колдуну власть над hau и над его физической основой»243; 2º Hau или «жизненный принцип» — это одновременно и материальный объект, и нематериальное качество; 3º Hau леса, реки, птиц и т.д. представлено по типу hau человека; 4º Наконец, для защиты hau, человеческого или нет, прибегают к материальному mauri, талисману, служащему одновременно и для hau, и для нематериального mauri.

Возможно, мы лучше поймем, как эти идеи согласуются между собой, когда увидим, как Бест объясняет последнюю из них, близко родственную другим: идею ahua. «Ahua означает форму, внешний вид, характер и т.д. Оно также используется в смысле «сходство» (как niniai у меланезийцев). «Это слово часто встречается в связи с ритуальными церемониями. Можно взять ahua леса или страны в форме камня или маленькой ветки. Этот ahua может быть материальным или нематериальным; слово применяется к материальному объекту, представляющему нечто материальное или нематериальное, а также к нематериальному сходству того и другого. Значения такого термина могут казаться весьма запутанными, пока в них не углубишься, а на это может уйти много времени. Я лучше не буду говорить, в течение скольких лет я пытался уловить смысл mauri и hau.

«Человек, у которого украли какую-то вещь, отнесет ее ahua жрецу, чтобы тот использовал его как средство, как посредника в церемонии, предназначенной для выявления вора. Этот ahua состоит почти всегда из образца украденных вещей. Я видел человека, которому делали подарок, как он брал только его ahua и возвращал предмет дарителю: он его просто потрогал. — В некоторых случаях ahua можно было бы перевести как „личность“. В давние времена люди часто приветствовали меня именем te ahua из-за моих неустанных усилий познать их деяния и жесты… Боги потребляли ahua предложенной пищи, а не саму пищу»244.

Наконец, сами качества обладают ahua. «Ум маори метафизичен прежде всего, и он пришел к методу защиты своей храбрости и воинского мастерства от любых зловредных влияний, которые могли бы их ослабить. Этот метод заключался в том, чтобы взять ahua или нематериальное подобие положительных качеств людей какой-либо группы и отнести его в некие тайные места, имеющие статус tapu, чтобы там оно сохранялось в безопасности»245.

V

Ценные указания, данные Элсдоном Бестом относительно значения слов wairua, mauri, hau, ohonga, ahua, добавляясь к указаниям Кодрингтона и Риверса об аналогичных терминах, позволяют нам немного глубже проникнуть в то представление об индивидуальности, которое составляют себе первобытные люди.

Индивидуальность, как мы видели, не ограничивается для них строгими рамками их тела. Ее границы остаются размытыми из-за принадлежностей: выделений, экскреций, следов, отпечатков, остатков пищи, одежды, оружия и т.д., которые реально составляют часть индивида, которые являются «расширением его личности». Теперь становится ясно, что это выражение, пожалуй, не совсем точно. Принадлежности были бы «расширением», строго говоря, личности, только если бы она не включала их в себя с самого начала, если бы репрезентация себя, исходящая из сознания, которое было бы ее изначальным очагом, лишь затем распространялась на них вторичным образом. Именно таков наш способ чувствовать и представлять себе сопричастность между индивидом и его принадлежностями: так объясняется наш культ реликвий и те чувства, которые мы испытываем в присутствии предметов, принадлежавших великим людям. Что-то от личности Гете или Виктора Гюго остается привязанным к их перу. Немного Наполеона сохраняется в его шпаге или в его сюртуке. Какая эмоция не охватила бы душу верующего при виде кусочка Животворящего Креста или подлинного зуба Будды! Почитание, религиозный пыл, объектом которых является святой или бог, столь непреодолимо распространяются на их принадлежности, что те уже не отличаются от него самого. Здесь происходит тот мгновенный психологический перенос, который тонко подметил и проанализировал Юм.

Можем ли мы утверждать, что так же обстоит дело и у первобытных людей? Кажется, это не так, по крайней мере в том, что касается самых интимных принадлежностей. В их уме сопричастность между ними и индивидом не является результатом переноса, каким бы быстрым он ни был, под влиянием эмоции. Она не вторична: она изначальна, непосредственна. Она эквивалентна тому, что мы называем идентичностью. Молодая австралийская женщина, знающая, что ее волосы находятся в руках врага, так же потрясена, как был бы потрясен любой из нас, видя, как ему ставят диагноз «рак». Меланезийский вождь, заметивший, что надкушенная им ветвь орехов арека находится в руках его врагов, немедленно чувствует себя обреченным. С точки зрения первобытных людей, таким образом, нет никакого «расширения» личности на принадлежности. Лучше было бы сказать, что по сравнению с их индивидуальностью, наша, кажется, претерпела «редукцию», своего рода сжатие. Принадлежности для первобытных людей являются составными частями индивида, тогда как для нас они — лишь дополнения; хотя в некоторых случаях они, несомненно, очень тесно сопричастны ему, тем не менее, они отличны от его особы. Его существование больше не является неотделимым от них. Они все еще нечто от него, но они уже не он сам.

То, что только что было сказано о принадлежностях, в равной мере применимо и к тени, к изображению, отражению, эху и т.д. индивида. Они также не являются «расширениями личности». В глазах первобытных людей тень, изображение и т.д. изначально включены в самого индивида. Они составляют часть его во всей полноте этого выражения: сопричастность полная.

Мы только что коснулись пункта первостепенной важности. Последующие соображения помогут, если они верны, объяснить некоторые обескураживающие странности и развеять не одно недоразумение. В наших глазах сходство состоит в отношении между двумя объектами, где один воспроизводит другой. Наше изображение — равно как и наша тень, которая есть наше изображение на земле, — или отражение нашей особы в воде, остается чем-то внешним по отношению к нам. Изображение, правда, является нашим собственным удвоением, и в этом качестве оно затрагивает нас весьма глубоко. Глядя на него, мы говорим: «Это точно я». Но в то же время мы знаем, что выражаем таким образом сходство, а не идентичность. У моего изображения есть существование, отличное от моего собственного, и его судьба не имеет никакого влияния на мою. — Для первобытной ментальности все обстоит иначе. Изображение не является репродукцией оригинала, отличной от него. Оно есть он сам. Сходство — это не просто отношение, улавливаемое мыслью. В силу глубокой сопричастности изображение, как и принадлежность, единосущно индивиду. Мое изображение, моя тень, мое отражение, мое эхо и т.д. — это, в буквальном смысле, я сам. Тот, кто владеет моим изображением, держит меня в своей власти. Отсюда повсеместная практика околдовывания (энвольтования), которая ничем не отличается от других, столь разнообразных способов насылания порчи с помощью принадлежностей.

Но, возможно, кто-то скажет: самый первобытный из людей прекрасно знает, что его изображение или его тень — это одна вещь, а он сам — другая. Когда его тень падает на землю, или когда его отражение появляется на воде, он, без сомнения, узнает в них себя, но видит их совершенно отличными от себя. Как бы тесно он ни чувствовал связь этого изображения со своей особой, он не путает их. Он воспринимает их раздельно, совсем как мы. — Это правда. Но этот факт не противоречит тому, что было изложено выше. В представлениях первобытной ментальности преобладают обычно не элементы, которые мы называем объективными, поставляемые и проверяемые опытом: это элементы мистические. Так уже обстоит дело, мы видели тому доказательства, в отношении принадлежностей. Если держаться данных чувственного восприятия и объективного опыта, то для первобытного человека, как и для нас, его пот, его экскременты, следы его шагов, одежда, которую он носил, орудия, которыми он пользовался, словом, все его принадлежности суть объекты, внешние по отношению к его персоне: он не может этого не знать. Тем не менее, он чувствует, он представляет себе их как составные части своей индивидуальности. Они есть он сам, и его действия неопровержимым образом доказывают, что это убеждение всецело владеет его умом. Ему ничуть не противоречит объективный опыт, который впрочем и не мог бы его опровергнуть. Можно даже пойти дальше и сказать, что в этом случае присутствие и сила мистических элементов в представлениях приводят к тому, что первобытные люди, вопреки видимости, воспринимают все не совсем так, как мы246.