III
До сих пор мы видели тень или изображение, рассматриваемые как сущностная «принадлежность» индивида, необходимая для его жизни и сравнимая с другими принадлежностями, которые являются элементами, продолжениями, «расширениями» личности. Она предстает также и в другом аспекте, который еще труднее интерпретировать, когда ее называют «двойником» или «копией» индивида. Документы по этому вопросу бесчисленны, по большей части запутаны, то туманны, то обладают точностью, заставляющей сожалеть о тумане, и часто противоречивы. Вместо того чтобы пускаться в эту темную чащу, где мы рисковали бы долго плутать без особой надежды найти путь, мы доверимся двум проверенным проводникам: Кодрингтону и Элсдону Бесту. Если и можно достичь какого-то ясного и надежного результата, никакой другой путь не имеет больше шансов привести нас к нему.
«Atai, — пишет Кодрингтон, — на языке мота несомненно является родственным маорийскому ata, что означает тень. Но atai на мота никогда не означает тень, а niniai, что означает тень и отражение (reflection), никогда не употребляется для обозначения души. В то же время считается, что можно поранить тело через тень или отражение… Но никто никогда не думал, что тень является душой. Так, на острове Саа говорят, что мертвец (ghost) забирает душу ребенка, когда тот вздрагивает во сне, и знахарь берется вернуть ее; но, говорит Джозеф Уэйт, рассказывающий эту историю, они произносят „тень“, но подразумевают нечто иное, ибо все это время тень ребенка остается видимой». В этом отрывке мы узнаем привычную установку Кодрингтона, который полагает, что находит у меланезийцев понятие духовной души, отличной от тени. Тем не менее, он не скрывает фактов, неудобных для его тезиса, и продолжает: «Слово atai, по-видимому, имело на мота собственный и первоначальный смысл, обозначая нечто, специально и интимно связанное с человеком и священное для него — нечто, поразившее его воображение в момент, когда он это увидел способом, показавшимся ему чудесным, или если кто-то указал ему на это. Чем бы ни был этот объект, человек верил, что это отражение (reflection) его собственной персоны: он и его atai вместе процветают, страдают, живут и умирают. Но не следует предполагать, что слово, изначально взятое в этом смысле, было заимствовано и затем использовано в производном значении для обозначения души. Это слово несет в себе смысл, применимый также к этому второму «я», видимому объекту, столь мистически связанному с индивидом, и к тому другому, невидимому второму «я», которое мы, белые, называем душой.
Есть и другое слово на мота, tamaniu, которое имеет почти, если не полностью, то же значение, что и atai, когда atai обозначает вещь, одушевленную или неодушевленную, в интимную связь которой со своим собственным существованием человека заставили поверить. Это слово tamaniu можно в буквальном смысле понимать как «сходство, портрет» (likeness); это существительное, образованное от наречия tama (like) — «как, подобно». Не у каждого человека на мота был свой tamaniu: только некоторые люди воображали, что у них есть такая связь с ящерицей, змеей или даже камнем. За tamaniu присматривали, но его не кормили и ему не поклонялись. Туземцы верили, что он приходит, когда его зовут, и что жизнь человека связана с жизнью его tamaniu, если это живое существо, или, если нет, — с его целостностью. Если tamaniu умирал или, когда это не было живым существом, разбивался, человек тоже умирал. Поэтому в случае болезни отправлялись посмотреть, цел ли и невредим tamaniu. Кажется, это слово никогда не употреблялось на мота в значении „душа“; но на острове Аврора оно считается его эквивалентом. Стоит заметить, что atai, tamaniu (и можно добавить talegi на Мотлаве) — это вещи, имеющие материальное (substantial) существование сами по себе: например, змея или камень будут atai или tamaniu человека. Следовательно, когда душу обозначают этими словами, она мыслится как нечто в некотором роде материальное»235.
Чтобы правильно понять этот отрывок, следует сопоставить его со следующим: «На мота используется слово, которое никогда не применяется к душе человека, но которое проливает много света на идеи туземцев и также часто используется на Авроре, где ему находят примечательное применение. Это слово — nunuai. На мота так называют стойкое или повторяющееся чувственное впечатление. Например, человек, напуганный днем ужасным криком боли, продолжает слышать его звон в ушах; крик прекратился, звук больше не издается, но nunuai остается. Человек, ловящий летучих рыб, весь день гребет один в своей лодке, а длинная тонкая леска привязана к его шее; ночью, пока он отдыхает, уставший, он чувствует, как леска дергает его, словно рыба клюнула, хотя лески на шее больше нет: это nunuai лески. Для туземца это вовсе не плод чистого воображения: nunuai — это реальность, но не имеющая ни формы, ни плотности (substance). Так, свинья, украшения, пища имеют свой nunuai, но у свиньи нет atai, а если говорят, что он у нее есть, то по невнимательности или из-за колебаний. Это слово nunuai, без сомнения, то же самое, что и niniai (тень или отражение)…
«В форме nunu это слово используется на Авроре для обозначения связи, которую воображают между ребенком и каким-либо предметом или человеком, от которого так или иначе выводят его происхождение. Женщина до рождения ребенка воображает, что кокос, плод хлебного дерева или какой-то другой предмет подобного рода изначально связан с ним. Когда ребенок появляется на свет, он является nunu этого кокоса, плода хлебного дерева и т.д. Когда он вырастет, он ни под каким предлогом не должен его есть под страхом болезни. Никто не верит, что здесь существует реальное родство или происхождение; ребенок — это своего рода эхо объекта.
«Ребенок может также, в ином смысле, быть nunu умершего человека. Так, Арудулевари — это nunu мальчика, которого ее мать вырастила и лелеяла. Этот мальчик умер незадолго до рождения Арудулевари, и мать тогда поверила, что ее питомец захотел к ней вернуться, и что новорожденный был его nunu. Но Арудулевари не является тем мертвым мальчиком, и также не считается, что ее душа — это его душа: она сама является nunu, эхом или отражением этого мальчика»236.
Оставим в стороне идею о душе, которая явно принадлежит Кодрингтону. Будучи чуждой туземцам, по крайней мере в той форме, которую он ей придает, она может лишь еще больше запутать их представления, если мы введем ее в них. Из только что процитированных текстов следует: 1º существование «второго „я“», существа или предмета, мистически связанного с человеком; 2º мистическая солидарность этого существа или предмета с индивидом, который живет и умирает одновременно с ним; 3º определение этого существа или предмета как atai, tamaniu, niniai, nunuai, nunu, то есть как тень, отражение, изображение, эхо, двойник. Нам трудно подстроить себя под установку первобытной ментальности. Если бы эти репрезентации четко включали дуализм человека и его atai или tamaniu и т.д., какой бы тесной ни была связь их судеб, мы могли бы если не понять, то по крайней мере допустить одновременно их различие и их солидарность. Если бы, напротив, они подразумевали полную идентичность, мы еще могли бы выбраться из затруднения. Но они, кажется, одновременно утверждают эту идентичность и отрицают ее.
Это, как мы знаем, характерная черта мышления, управляемого законом сопричастности. Для первобытной ментальности два существования могут составлять одно и то же существо. В данном случае atai или tamaniu кажется существом, отличным от индивида, и в то же время сливается с ним. В основе представления о принадлежностях индивида мы обнаружили мистическую единосущность между ними и им. Именно ее мы вновь распознаем в основе представления о его тени, его отражении, его двойнике и т.д.
Риверс дал tamaniu на мота и его связи с индивидом описание, которое удачно дополняет сказанное Кодрингтоном. «На острове Мота есть много людей, которым обычай не позволяет есть мясо определенных животных, есть определенные фрукты или прикасаться к определенным деревьям. Причиной этого запрета почти во всех случаях является вера в то, что этот человек есть животное или плод, о котором идет речь, потому что его мать подверглась влиянию этого животного или плода во время зачатия или в какой-то другой момент своей беременности.
«Обычно все происходит следующим образом: женщина сидит в своем саду, в лесу или на пляже и находит в своей набедренной повязке животное или фрукт. Она берет его и несет в деревню, где спрашивает, что это значит. Ей отвечают, что она родит ребенка, который будет иметь черты этого животного, или даже, по-видимому, который сам будет этим животным. Затем женщина относит животное обратно на то место, где она его нашла, и помещает его там в безопасное место: если это сухопутное животное — на землю; если водное — в пруд или реку, откуда оно, вероятно, пришло. Она строит вокруг него небольшую ограду и каждый день ходит смотреть на него и приносить еду. Через некоторое время животное исчезает; считается, что оно вошло в женщину. Относительно природы этого верования нет никаких сомнений: речь не идет о физическом оплодотворении женщины животным или о проникновении материального объекта в ее чрево в форме животного; но насколько я смог выяснить, найденное таким образом животное рассматривалось как более или менее сверхъестественное; с самого начала это был дух-животное, а не материальное животное…
