Люсьен Леви-Брюль – Первобытная душа | Сверхъестественное и природа в первобытной ментальности (страница 30)

Другими словами, когда меланезийцы говорят «тень», они имеют в виду то, что имеет в виду сам Кодрингтон, когда говорит «душа». Если они используют слово «тень», то потому, что не умеют выразить свою мысль иначе как в доступной чувствам форме. Они мыслят душу как нематериальную, но могут представить ее только в материальном облачении. — Откуда у Кодрингтона эта убежденность? Мы без труда видим ее связь с его собственными религиозными убеждениями. Он, как и Лоример Файсон, на которого он ссылается как на авторитет, не осознает влияния, которое они оказывают на его наблюдения. Он утверждает, что меланезийцы, как и люди Запада, верят, что после смерти душа продолжает жить, и что она сохраняет самосознание. Действительно, они верят в выживание. Но оно заключается просто в том, что после смерти индивид продолжает существовать в новых условиях. Это вовсе не означает, что для меланезийцев речь идет о «бессмертии души» в том смысле, как мы его понимаем. Вскоре мы увидим, что у них нет идеи души, которую им приписывает Кодрингтон.

Другой превосходный наблюдатель, Коллуэй, тоже миссионер, как и Кодрингтон, и подчиняющийся подобно ему, сам того не подозревая, влиянию собственных убеждений, решает в совершенно противоположном смысле вопрос о том, что представляют себе сегодня туземцы, когда говорят «тень». «Isitunzi, тень, — говорит он, — это, без сомнения, слово, которое в древности использовалось для обозначения „духа“ человека (после его смерти), в точности как у греков, римлян и т.д. И ничто не может лучше доказать, до какой степени деградации дошли туземцы: они не понимают, что isitunzi означало „дух“, а не просто тень, отбрасываемую телом. Ибо ныне мы находим у них это странное верование, что труп не отбрасывает тени. И когда они говорят: „Isitunzi si muka“ („тень ушла“), они не хотят дать понять, что душа покинула свое жилище, но именно что тело перестало отбрасывать тень»230.

Таким образом, согласно Кодрингтону, когда меланезийцы говорят, что душа есть тень, они используют метафору и знают об этом. Им известно, что душа — это чисто духовный принцип. Зулусы, говорит со своей стороны Коллуэй, тоже знали это, давным-давно. Но они впали в такое невежество, что теперь воспринимают слово «тень» в буквальном смысле, а не как видимое проявление духа. Значит, и Кодрингтон, и Коллуэй глубоко убеждены в существовании концепта нематериальной души, естественного для человеческого разума и являющегося общим наследием всех народов. Меланезийцы его сохранили, зулусы потеряли.

Оставим в стороне эту гипотезу, которая, вероятно, Кодрингтону, как и Коллуэю, показалась бы очевидной истиной, и попытаемся разглядеть, что именно представляют себе туземцы, когда говорят о «тени». Этот «жизненный принцип», как и другие принадлежности того же рода, изученные выше, не является ни собственно материальным, ни собственно духовным. При всем разнообразии нюансов в различных обществах, он включает в себя одновременно объект, который для нас является чисто материальным — например, тень, падающая на землю, отражение в воде и т.д., — и мистические свойства, неотделимые от этого объекта, которые и придают ему такую важность в глазах первобытных людей. В этом смысле справедливо утверждать, как Кодрингтон, что тень для них — это не только участок поверхности, более темный, чем окружающий, и повторяющий форму освещенного тела, но что она также является «душой», то есть «жизнью» или «жизненным принципом» индивида. Но не менее верно и то, что, как заметил Коллуэй, этот «принцип», эта «душа» сливается с тенью, понимаемой буквально, в физическом смысле. Первобытному человеку не нужно, как миссионеру, противопоставлять одну из этих концепций другой, чтобы представить себе душу. У него нет идеи, у него нет ни малейшего предчувствия того, что между ними нужно выбирать. Нельзя также сказать, что он их путает, поскольку он их никогда не различал. Именно это делает его таким трудным для понимания миссионером, а того — для туземца.

Смит и Дейл хорошо описали, как трудно нам составить точное представление о том, что происходит в уме туземцев. «Колдуньи могут украсть тень человека: тогда он умирает. Но, с другой стороны, когда мы настаиваем на вопросе о том, являются ли „я“ и тень одним и тем же существом, они всегда отвечают отрицательно. Мы вспоминаем, как обсуждали этот вопрос в беседе с одним из наших самых близких друзей среди старых вождей ба-ила. Он с силой утверждал, что тень — это лишь то, что видно, когда кто-то стоит на солнце, и не имеет ничего общего с самим человеком. „Вы говорите, — добавили мы, — что когда человек умирает, для него «не все кончено».“ — „Действительно, — ответил он, — он входит в лоно женщины и возрождается.“ — „Хорошо! Но что именно туда входит? Тело человека или его shingvule (душа), или что?“ — „Я не знаю. Может быть, muwo. Muwo означает «ветер».“ В других случаях они говорят о moza (дыхании). Но мы уверены, что эти три слова (shingvule, muwo, moza) употребляются в переносном смысле. Ба-ила знают разницу между трупом и живым существом. Они наблюдали за последним вздохом и знают, что после его выдоха происходит изменение. И это дыхание, очевидно, имеет ту же природу, что и ветер. Дыхание, ветер, душа: не нужно видеть здесь три отдельные сущности, скорее слова, которыми ба-ила пытаются передать ту таинственную, самоочевидную вещь, которой они обладают. Мы бы еще больше приблизились к их установке, если бы сказали, что в их мыслях живой человек — это muntu, то есть личность, и они не задаются вопросом, что составляет его личность. В нем есть нечто странное, таинственное, неосязаемое, как тень, ветер, дыхание, но что это такое, они сказать не могут. Достаточно того, что человека называют личностью»231.

Эти разумные размышления согласуются с мнением другого превосходного наблюдателя, Штайнена, который пишет об индейцах шингу: «Что касается меня, то у меня сложилось впечатление, что, говоря о душе, индейцы думают то о тени, то о дыхании, но что они абсолютно не отдают себе отчета в деталях, и что они всегда представляют личность в ее тотальности, во плоти и крови»232.

Для этих индейцев, как и для меланезийцев, для зулусов, для ба-ила, для первобытных народов в целом — тень, так же как дыхание, кровь или жир, является сущностной «принадлежностью» индивида. Если мы видим в ней душу в том смысле, который привычен нам, мы заблуждаемся. Смит и Дейл прямо признают это. «Вряд ли ба-ила верят в душу в том понимании, как мы ее представляем, когда о ней говорим. Во всяком случае, мы никогда не находили в их языке слова, которое удовлетворительно переводило бы наше… Можем ли мы сформулировать объяснение, охватывающее все, что они думают и говорят? Скажем ли мы, что человек полон soul-stuff (это zielstof голландских ученых, Seelenstoff немецких), точно так же, как мир природы повсеместно пронизан теми таинственными силами, которые проявляются в заклинаниях и т.д.; что этот soul-stuff разлит по всему телу, но особенно активен в определенных органах — в сердце, крови, гениталиях?.. Сущность этого soul-stuff может с помощью зелий быть отделена от тела и спрятана в целях предосторожности в виде «внешней души» в других предметах. С другой стороны, из мира духов приходит то, что дает человеку его идентичность, его имя, его положение, все то, что мы понимаем под личностью»233.

Позже мы вернемся к этому духу, гостю тела, и его реинкарнации. Пока же просто отметим, что, по мнению этих столь внимательных наблюдателей, у ба-ила нет слова, которое бы в точности соответствовало нашему слову «душа».

У. Х. Нассау хорошо подметил замешательство, в которое репрезентация тени у первобытных людей может ввергнуть миссионера. «У фанг, у бакеле и в других племенах одно и то же слово nsisim означает одновременно тень и душу. Тень от дерева или любого другого неодушевленного предмета, а также тень человеческого тела, отбрасываемая солнцем, называется nsisim… Во время моих первых исследований, поднимаясь вверх по Огове в 1874 году, когда я проповедовал в деревнях, я постоянно был вынужден говорить о нашей душе, о ее грехах, о ее способности страдать и быть счастливой… Часто я не знал, как заставить моих мало рефлексирующих слушателей понять меня или помочь им осознать, что nsisim, о котором я с ними говорил, не был тем nsisim, который отбрасывался солнцем в виде темного контура на землю рядом с их телами. Даже тем, кто меня понимал, не казалось невозможным думать, что эта узкая темная полоса на земле была каким-то образом частью или проявлением той другой вещи, того nsisim, который они признавали как жизненный принцип своих тел… Они говорили, что человек может потерять свой nsisim, если, например, его украдут или иным образом, и все же продолжать существовать в больном или умирающем состоянии; в этом случае тело больше не отбрасывало бы тени»234. Различие, которое им объяснил Нассау, ускользает от них. Ни духовная душа в его понимании, ни тень, как он ее определяет в физическом смысле, не совпадают с тем, что они называют nsisim, который является одновременно видимым объектом и мистическим принципом жизни.