Эти меланезийцы Новой Гвинеи не говорят, подобно австралийцам Виктории, о почечном жире. То, что его заменяет у них — это earua, душа или двойник индивида, более или менее нематериальный, который обитает в области живота, или же tantau, тень или отражение тела, более или менее сливающееся с ним. Но эта разница скорее кажущаяся, чем реальная. С одной стороны, почечный жир, в своей мистической реальности, которая только и интересует туземцев, есть «душа» или «жизненный принцип», а с другой стороны, earua племени суау тавала, будучи «душой», может быть насажена на вертел как свинья и в буквальном смысле съедена. Для них, как и для австралийцев, смертельная болезнь заключается именно в том, что эта «душа», одновременно нематериальная и материальная, была похищена и пожирается колдуном. Как у одних, так и у других, она может быть извлечена без того, чтобы операция оставила след. Само извлечение является мистическим: следовательно, нет необходимости проделывать отверстие на теле жертвы223.
В полинезийских обществах, в целом гораздо более развитых, чем в Австралии и Меланезии, была распространена идея о том, что «душа» больного пожирается духом или богом. «Теория болезни и смерти заключалась в том, что некоторые боги питаются исключительно человеческими „духами“. Отсюда и оскорбительный эпитет, который часто к ним применяли: Atua kai tangata, боги-антропофаги, то есть боги, которые за незначительные проступки пожирают души своих почитателей. Как только бог начинает есть душу, тело — которое рассматривается просто как скорлупа или оболочка духа — может только увядать и умирать. Из одного конца Полинезии в другой, считалось, никто „не умирал естественной смертью: всегда имела место вина перед богами“»224. Разве мы не узнаем здесь в форме, ставшей отчетливо религиозной, репрезентаций, подобных тем, что только что были описаны? Жизнь зависит от мистического действия, то есть от присутствия «жизненного принципа» или «души», и когда этому принципу нанесен ущерб, когда он пожран, жизнь уступает место смерти. Этот принцип, сущностная принадлежность индивида, одновременно материальная и нематериальная, может, подобно почечному жиру австралийцев и earua меланезийцев Новой Гвинеи, служить пищей духам, которых полинезийцы называют богами.
К этим представлениям примыкают верования, распространенные по всей поверхности земного шара: «душа» может быть украдена, съедена, возвращена и, в некоторых случаях, заменена, залатана, починена и т.д. «Золотая ветвь» содержит их длинный и известный перечень. Читатель позволит мне сослаться на нее. То эта «душа» предстает в виде духа, дыхания, то в виде птицы, другого животного, бабочки, homunculus (гомункула) и т.д. Методы, применяемые для ее обнаружения там, где она спрятана, для ее возвращения и реинтеграции в тело, в котором она отсутствует, также весьма разнообразны. Однако за всем этим огромным кажущимся разнообразием скрывается фундаментальная аналогия. Подобно почечному жиру и earua, рассмотренным выше, эта «душа» всегда является сущностной «принадлежностью» индивида. Ее присутствие заставляет его жить, а отсутствие — убивает.
То же самое я скажу и о знаменитой «внешней душе», о которой «Золотая ветвь» также дала обильное и превосходное описание, если сделать оговорку о двусмысленностях, недоразумениях и искажениях смысла, возникающих из-за злоупотребления большим числом наблюдателей словом «душа». На самом деле, в наиболее точных свидетельствах, касающихся «внешней души», слово «душа» часто не употребляется. Автор использует исключительно слово «жизнь» (life). Вот два примера среди множества других. У чероки «военные вожди умели помещать свои „жизни“ (lives) на верхушки деревьев во время битвы, так что даже пораженные врагом, они не могли быть убиты. Однажды в битве с шавано вождь чероки стоял прямо перед врагами и позволял им всем стрелять в него. Он не был ранен до того момента, пока вождь шавано, который сам знал это военное заклинание, не приказал своим людям стрелять в ветви над головой противника. Они так и сделали, и вождь чероки упал замертво»225. — В Южной Африке, у ба-ила, «один из методов защиты состоит в том, чтобы с помощью мощного заклинания поместить свою собственную „жизнь“ (life) в тайник: либо в другого человека, либо в какой-то предмет. Один вождь, Мангаила, однажды признался нам, что его жизнь была спрятана в игле, которая находилась на голове друга. Но он поостерегся сказать, какого именно друга. Другой рассказал нам, что его жизнь была в ногте одного из его друзей». Далее авторы объясняют, как поступает знахарь, чтобы закрепить «жизнь» кого-либо в глазу слуги, в пальме и т.д.226
Эта «жизнь» или «внешняя душа», похоже, не отличается по сути от «жизненного принципа», от «души» и от «почечного жира», исследованных выше. Она является, как и они, сущностной принадлежностью индивида. Но может показаться странным, что этот принцип, поддерживающий жизнь одним лишь своим присутствием, сам индивид в целях большей безопасности удаляет от своей особы. Его помещают в другое место: в сундук, на вершину дерева, в животное, в самые невероятные тайники. А индивид, несмотря на отсутствие своей «жизни», продолжает жить! Более того, он считает свое существование более надежным, он безнаказанно подвергает себя худшим опасностям! Как объяснить это противоречие?
Как ни парадоксально звучит ответ, я бы охотно сказал: «жизнь», «внешняя душа» действительно осуществляет свое присутствие, но делает это издали. Для первобытной ментальности в этом нет ничего экстраординарного или шокирующего. Мы видели и еще увидим множество случаев би-локации, или даже мульти-локации, когда некое существо существует и действует в двух или нескольких местах одновременно. Мистическое действие «жизненного принципа», спрятанного в далеком тайнике, тем не менее дает о себе знать в теле индивида до тех пор, пока этот принцип цел. Подобно другим сопричастностям такого рода, эта также реализуется как издали, так и вблизи.
II
Очень часто в коллективных представлениях первобытных людей «жизненный принцип» или «жизнь» индивида не отличается от его тени, от его изображения или от его отражения (reflection). Наблюдатели постоянно сообщают, что по словам туземцев их тень — это их «душа», или одна из их душ, когда они признают наличие нескольких. «Душа», «тень»: слова, чреватые двусмысленностями, неиссякаемые источники ошибок. Поскольку почти все эти наблюдатели не знают или не понимают специфических черт и направленности первобытной ментальности, они наделяют ее своими собственными концептами. За словами, которые используют туземцы, они легко верят, что находят свои собственные. Отсюда — неразрешимая путаница. Чтобы немного распутать этот клубок, наш единственный выход — отказаться от привычной нам ментальной установки и попытаться как можно лучше приспособиться к установке туземцев. Лишь ценой этого мы сможем до определенной степени восстановить их представления, которые даже хорошие наблюдатели исказили.
Из некоторых отрывков Кодрингтона, например, со всей очевидностью следует, что тень индивида является «принадлежностью», жизненно важной для него, аналогичной тем, о которых говорилось выше. Так, во Флориде «никто не захотел бы пройти вдоль vunuha (священного водоема), когда солнце стоит достаточно низко, чтобы тень человека падала на поверхность воды: мертвец (ghost), обитающий в vunuha, отнял бы ее у него»227. — «На островах Бэнкс есть камни причудливой вытянутой формы, которые называют tomate gangan, мертвецы-каннибалы. Из-за присутствия в них мертвеца (ghost) они обладают такой силой, что если тень человека упадет на один из них, камень вытянет из него его тень, и он умрет»228. Кажется несомненным, что «душа» здесь есть не что иное как тень, и что последняя является «жизнью» индивида в знакомом нам смысле слова. Точно так же на островах Бэнкс: «в Валува есть глубокая яма, в которую никто не осмеливается заглянуть. Если бы изображение лица человека упало на поверхность воды, он бы умер: дух завладел бы его жизнью, овладев ею». Тень, или отражение, очевидно, занимает здесь то же место, что и почечный жир у австралийцев или earua на Новой Гвинее.
Но тексты не всегда интерпретируются так же легко. Злосчастные слова «тень» и «душа» усложняют представления, которые и без того темны сами по себе. Такие пассажи, как следующие, показывают, насколько сам Кодрингтон предрасположен поддаваться их очарованию, как бы искренне он ни желал излагать идеи и верования туземцев самым объективным образом. «Что смерть есть отделение души от тела, и что душа после своего ухода продолжает разумное и более или менее активное существование, — в это верят меланезийцы повсюду. Но что это такое, что при жизни находится с телом, а покидает его, когда наступает смерть, то, что по-английски мы называем soul (душой), — вот что меланезийцам объяснить очень трудно… Мыслить, по крайней мере для туземцев Меланезии, равносильно тому, чтобы видеть. То, что мыслится, должно обязательно иметь форму, в которой оно мыслится». И чтобы лучше быть понятым, Кодрингтон цитирует, беря их на свой счет, слова Лоримера Файсона, миссионера с островов Фиджи. «Предположим, что туземцы называют „душу“ тенью: я абсолютно не верю, что в их мыслях душа является тенью или тень — душой; но они используют слово „тень“ в переносном смысле, чтобы обозначить то, что в человеке является, подобно его тени, отчетливо индивидуальным и отделимым от него, но нематериальным»229.
