Несколько отрывков из Бро Смита подтверждают предыдущие свидетельства. Когда отряд мстителей находит жертв, которых искал, застает их врасплох и убивает, «они всегда извлекают почечный жир, а также берут кусок кожи с бедра. Они уносят это домой как трофеи, подобно тому как индейцы Америки снимают скальп»217. — «У туземцев всегда существовал обычай, по которому воины одного племени совершали набеги на территорию другого, либо чтобы украсть женщин, либо чтобы застать врасплох и напасть на мужчин. Повалив их на землю, они делали им надрез в боку, через который извлекали почечный жир. Убийца бережно сохранял его и использовал для натирания своего тела. Считалось, что все качества, как физические, так и моральные, первого владельца этого жира переходили таким образом к тому, кто им пользовался»218.
Применим к этим фактам и к тем, что последуют далее, столь точную формулировку Беста: туземные термины обозначают одновременно материальные репрезентации нематериальных качеств и нематериальные репрезентации материальных объектов. Был ли почечный жир для туземцев Виктории тем же, чем он является для нас: беловатым, мягким веществом, занимающим определенную область тела? Да, несомненно. Но в то же время он был чем-то совершенно иным. Будучи видимым и осязаемым объектом, он был также «нематериальным качеством», иными словами — мистическим. Он был, по выражению колониста из Виктории, «жизнью человека». Выведенный как таковой из-под действия того, что мы называем физическими законами, он мог покидать тело и возвращаться в него так, что ничто не выдавало его ухода или возвращения. Даже сам надрез, о котором упоминалось выше, является мистической операцией, след от которой не обязательно остается таким же, как от надреза скальпелем. Следовательно, отсутствие этого следа на коже отнюдь не доказывает, что надреза не было и что почечный жир не был извлечен. Подобный аргумент имеет вес лишь для позитивных умов вроде наших. Он не производит никакого эффекта на первобытную ментальность. Последняя по определенным признакам, которые не обманывают, знает, что почечный жир был извлечен у индивида. Ее уверенность не может быть поколеблена, равно как и не нуждается в подтверждении свидетельством чувств.
«Когда туземец оказывается один, очень далеко от своего лагеря, он подвергается риску того, что дух „дикого черного“ извлечет у него почечный жир. Этот жир (Marm-bu-la) извлекается тайным (то есть мистическим) образом. Почти во всех подобных случаях смерть неминуема. Ее можно избежать лишь с превеликим трудом в самых благоприятных условиях».
Туземец возвращается в свой лагерь и говорит, что у него извлекли почечный жир. Всеобщее оцепенение. Человек уже считает себя мертвым. «Малкольм, маг и весьма сведущий знахарь, веривший, что обладает способностью летать и рассекать воздух подобно орлу, тотчас же принялся за дело. Он исчез в темноте; ветви затрещали и зашумели в тот момент, когда он взмыл в небо сквозь деревья… Малкольм не смог сразу найти дикого черного, забравшего почечный жир, и был вынужден совершить то, что туземцы, по его словам, считали длительным полетом. Он отсутствовал около трех четвертей часа… Наконец он появился вновь. Не говоря ни слова, он самым грубым образом схватил умирающего и начал яростно его растирать, уделяя особое внимание бокам бедняги, по которым он безжалостно бил и давил. Затем он объявил, что лечение завершено. Все мужчины вскочили на ноги… Больной встал, раскурил трубку и спокойно принялся курить среди своих…
«Черные твердо верили, что Малкольм взмыл в воздух как сокол, что он набросился на „дикого черного“, похитителя почечного жира, отнял его у него и поместил обратно в тело больного. Ничто из того, что Томас мог им сказать, не оказало ни малейшего влияния на их умы. Они также верят, что если дикий черный, укравший почечный жир, съест хотя бы малую его толику, человек, у которого он был взят, неминуемо умрет»219.
Этот длинный рассказ, который мне пришлось сильно сократить, напоминает другие, удивительно похожие на него. На северной оконечности другого полушария эскимосский angakkuq тоже отправляется в полет, как и австралийский маг, на поиски «души», которая была похищена у его пациента. Как и Малкольм, он отсутствует более или менее долгое время. И подобно ему, он спускается обратно с «душой», которую силой отнял у похитителя. Наконец, как и тот, он возвращает ее в тело пациента, который тотчас же возвращается к жизни и здоровью.
Это сравнение, похоже, проливает яркий свет на то, что angakkuq называет «душой», а также на то, чем в действительности является почечный жир для австралийских туземцев. И в том, и в другом случае речь идет одновременно о материальном объекте и о нематериальных качествах, слитых в представлениях, столь отличных от наших привычных идей, что мы вряд ли можем надеяться их вполне постичь. Это «жизнь» или, как говорят другие, «жизненный принцип» или «душа» индивида. Но этот жизненный принцип действует лишь мистическим образом и одним лишь своим присутствием. Пока он здесь, индивид остается жив и здоров. Если же он лишен его — если почечный жир или «душа» похищены, например, врагом, — он более или менее быстро умирает. Ничто не может его спасти. Единственное средство — то, которое пытаются применить туземные знахари: вернуть «жизненный принцип», «душу», почечный жир и, если по счастливой случайности он еще цел, поместить его на свое место в теле.
Тот же автор сообщает еще об одном интересном случае. Молодая женщина чахла и на глазах угасала. В конце концов она открыла тайну своей подавленности. Она рассказала Томасу, что «несколько лун назад, когда черные из племени гоулберн стояли лагерем недалеко от Мельбурна, молодой человек по имени Гиб-бер-ук подошел к ней сзади и отрезал локон ее волос. Этот локон, сказала она, она уверена, он где-то закопал, и он гниет. В результате почечный жир (Marm-bu-la) таял, и когда ее волосы полностью сгниют, она умрет. Кроме того, она заявила, что ее имя недавно было вырезано на дереве диким черным, и что это был еще один признак смерти»220.
Околдовывание посредством принадлежности здесь совершенно очевидно. Молодая австралийка чахнет, потому что враг, владеющий локоном ее волос, заставляет медленно разлагаться этот элемент ее индивидуальности. Но само это разложение действует путем постепенного изнашивания, путем непрерывного истощения почечного жира, который является «жизненным принципом». Таким образом, мы постигаем, посредством какого механизма колдовство приводит к смерти, если только термин «механизм» не слишком диссонирует с действиями, которые всецело являются мистическими. Колдовские чары, наложенные на волосы, воздействуют на расстоянии на более важную принадлежность — почечный жир. Проще говоря, они поражают второе через первое, а по сути, и то, и другое одновременно.
На Новой Гвинее Армстронг наблюдал факты, аналогичные предыдущим, где проявляется та же двойственность в репрезентации существ и качеств, которые являются одновременно нематериальными и материальными. «Колдунья (alawai), — говорит он, — обычно убивает человека, чтобы питаться им. Но что именно она съедает? Похоже, идея об этом в умах туземцев весьма смутная. Казалось бы, поедается tantau (душа), хотя они признают, что это не может быть реальной плотью, поскольку та гниет и в конечном итоге исчезает в ходе естественного процесса разложения. С другой стороны, alawai, уносящие труп целиком или по частям, часто вскрывают могилы… По-видимому, существует путаница между двумя идеями: женщины во плоти и крови, которая пожирает реальный труп, и женщины-alawai, которая поедает tantau или, возможно, earua (оба слова означают „душу“). Но тот факт, что alawai съедает человека, не мешает earua этого человека спуститься в страну мертвых. Один старый туземец высказал мнение, что earua действительно „съедают“, и что остаются лишь глаза. — Такая смутность в умах туземцев, — добавляет Армстронг, — это именно то, чего и следовало ожидать. Главной причиной ошибок в данном изложении является, без сомнения, тенденция придавать туземным идеям слишком много точности; однако вряд ли возможно выразить их, не впадая в подобного рода ошибки»221. И чуть далее: «Для меня неясно, вероятно потому, что это неясно и самому туземцу, находится ли больной или его tantau в распоряжении alawai до его смерти. Кажется, однако, что alawai может распоряжаться tantau и унести его нанизанным на длинную палку, как свинью, еще до того, как человек умрет, и что она может его съесть, что придает более буквальный смысл выражению „колдунья ест меня“, употребляемому больными, и согласуется с верованием, что иногда болезнь сопровождается потерей тени („душа“ — это также и тень)…
«Различные методы, применяемые колдуньями, не менее поучительны. Либо earua (душа) колдуньи „ест“ жертву путем прямого действия своей собственной силы, без видимого использования чар или магической формулы. (Однако считается, что женщина-alawai осуществляет свою силу посредством слов). Либо earua жертвы захватывается alawai. В этом случае earua последней появляется в образе мужчины или женщины, хватает earua жертвы, связывает ее и уносит как свинью на Оиаиса, холм близ Сагараи, где она остается на неопределенный срок… Труп остается там, где на человека напали. Он может быть обнаружен позже его родственниками, на нем нет никаких следов насилия… Либо, наконец, самый обычный метод — это бросать — вблизи или издали — мелкие камни, куски дерева и т.д. внутрь тела человека, подвергшегося нападению. Никакой видимой раны нет»222.
