Из этого представления проистекает также обычай, который встречается в весьма отдаленных друг от друга регионах: чтобы спасти кого-то, кого собираются убить, достаточно бросить на него свою одежду. «Когда человек у маори хотел спасти жизнь врагу в битве или во время преследования, ему не оставалось ничего другого, как бросить на него свою одежду. Если тот, кто это делал, был человеком определенного ранга, этого жеста было достаточно»187. Подобным же образом в Западной Африке во время потасовки «Мэри Слессор видела опасность и неминуемую катастрофу. Но, хотя ее голос был уже слишком слаб, чтобы его можно было услышать в оглушительном шуме, ее ресурсы не были исчерпаны. Она сняла с себя всю одежду, какую только могла, и бросила на объект: согласно закону Эгбо, таким образом она предоставляла ему защиту своего собственного тела»188.
Отсюда же проистекает обязанность не прикасаться к одежде и личным вещам другого, например, к оружию воина. Это в буквальном смысле слова прикосновение к нему самому, с риском навлечь на себя его гнев. Кто знает, какое дурное влияние может оказать этот контакт? И наоборот, надевая одежду другого человека, рискуешь перенести в себя его качества, хорошие или плохие. У палаунг в Бирме «когда ребенок начинает ходить, одна из первых вещей, которой его учат, — это то, что он никогда не должен забавляться, надевая одежду другого человека… Если человек имеет привычку лгать, а кто-то по неосторожности наденет его шляпу, он может таким образом подхватить заразу лжи… Это относится и к обуви… У меня как-то была служанка-палаунг, которая приехала со мной из Намхсана в Бирме. Бирманская служанка в дождливый день взяла на пять минут сандалии моей палаунжки, не спросив на это разрешения. Никогда я не видела эту женщину в такой ярости… Крупные слезы текли по ее щекам. Она сказала, что сандалии были совершенно новые, но она никогда больше не сможет их носить; она боялась, что недостатки бирманской служанки (лживой и злой) перейдут в нее. Сандалии были выброшены на улицу и остались брошенными в саду»189.
То, что верно в отношении одежды, верно и в отношении всего, что находилось в тесном и частом, если не постоянном, контакте с индивидом. У сема-нага, «сиденье, как и кровать, настолько тесно связано со своим владельцем, что содержит, так сказать, часть его сущности. Вследствие этого абсолютно genna (запрещено) когда-либо резать или сжигать чье-либо сиденье или кровать, и считается очень дурным тоном садиться на кровать вождя Сема, если только он сам вас не пригласил»190. У их соседей лхота-нага, «когда человек продает какую-либо вещь, находившуюся с ним в тесной связи, например, свою одежду или свой dao (кинжал), он оставляет себе нитку от одежды или тонкую стружку, отколотую от рукоятки dao; ибо если бы он продал целиком то, что было почти частью его самого, покупатель мог бы оказать на него магическое влияние»191. — Эскимосы по той же причине соблюдают аналогичный обычай. «Когда туземцы продавали охотничьи орудия, которыми пользовались сами, или целые шкуры, они часто отрезали от них небольшой кусочек, иногда совсем крошечный, чтобы сохранить его. Один человек, продавший нам весло, весной заболел. Он улучил момент, чтобы отколоть щепку от этого весла и взять несколько костяных гвоздей, которые скрепляли его оправу»192. — В окрестностях Берингова пролива «когда охотник продает шкуры, обычай требует, чтобы он отрезал от каждой небольшой кусочек и бережно положил его в мешочек»193. Интерпретация этого факта, приведенная Нельсоном, несколько иная, но она не исключает представления, о котором мы говорим.
Оно засвидетельствовано также в Южной Африке. У тсонга древко копья воина является «принадлежностью», но не лезвие. «Древко — это он сам, лезвие — не он. (Оно не пропиталось его потом)… Когда человек умирает вдали от дома, никакой церемонии не проводится до тех пор, пока новость не будет абсолютно подтверждена. Тогда собираются все родственники. Роют могилу и хоронят в ней все его циновки и всю его одежду. Эти предметы повседневного пользования, испачканные выделениями его тела, — это он сам»194. — Зулусы «не едят мясо быка, который служил ездовым животным, потому что это объединило его с человеком»195. Даже паразиты являются принадлежностью. «Часто случается, что один кафр любезно оказывает другому услугу, выискивая у него вшей; в этом случае он сохраняет этих энтомологических особей и скрупулезно возвращает их тому человеку, которому они принадлежали. В самом деле, поскольку они питались кровью человека, с которого были сняты, предполагается, что если бы их убил кто-то другой, этот другой оказался бы обладателем крови своего соседа, и таким образом получил бы в свои руки власть оказывать на него магическое влияние»196.
III
В некоторых обществах к числу принадлежностей также относят то, чем индивид владеет, особенно если речь идет о предметах, которые он сам произвел или изготовил. Эти предметы неотделимы от его персоны: они составляют ее часть, они — это он сам. Собственность в этом случае, согласно замечанию Турнвальда, следовало бы называть скорее «личной», чем «индивидуальной». «Труд и его продукты, — говорит он, — рассматриваются в их качестве личных проявлений в высшей степени как неразрывно связанные с их создателем, как «принадлежность» (Zubehör). Вот почему эти вещи должны исчезнуть вместе с ним. Их сжигают, когда он умирает»197. Это чувство является почти всеобщим. Из-за него уничтожают то, что принадлежало человеку, когда его больше нет; из-за него всякое посягательство на эти предметы считается тяжелейшим оскорблением, пока их хозяин жив. «Туземцы до абсурда обидчивы в отношении угрозы сжечь что-либо, что им принадлежит. Нет более верного способа спровоцировать их гнев, чем намек на сожжение каноэ, хижины или даже одежды. Удар ножом по предмету, принадлежащему другому, рассматривается как символическое выражение намерения нанести этот удар самому человеку»198.
Негры Африки ведут себя в этом вопросе не иначе. «Присвоение вещи каким-то образом отождествляет присвоенный объект с персоной. Кто трогает имущество, тот трогает владельца. Баконго имеют очень живое и очень специфическое чувство этого расширения их личности, которая в других областях так ограничена. Учитывая тесную связь движимого имущества и владельца, становится понятным обычай хоронить их вместе с ним или выставлять на его могиле. Оставить их себе значило бы подвергнуть себя риску, что покойный придет за ними и отомстит»199. Эти выражения поразительно точны. «Расширение личности» кажется отличным определением «принадлежности». — Со своей стороны, Смит и Дейл заметили, что у ба-ила одно и то же слово используется для обозначения как некоторых повреждений, причиняемых людям, так и тех, что наносятся их собственности: «Поскольку в сознании ба-ила существует чрезвычайно тесная связь, почти эквивалентная тождеству, между человеком и тем, чем он владеет, ущерб, нанесенный его собственности, считается нанесенным ему самому»200.
В различных регионах Южной Америки мы снова встречаем это «расширение личности». «Хиваро не может отделить свою личность от материальных предметов, которые ему принадлежат, по крайней мере от тех, которые он сделал сам. Когда он делает щит, барабан, духовое ружье, или какой-нибудь другой деликатный предмет, он соблюдает режим и табу; ибо по его представлениям он вкладывает в производимый им предмет частицу своей личности, своей души». И чуть далее: «Хиваро всегда уделяет много внимания своему туалету и украшениям, которые составляют часть его личности»201. — У чимане в Восточной Боливии «трудно приобрести предметы, принадлежащие маленьким детям. Индейцы верят, что если они расстанутся с колыбелью своего ребенка, он умрет. От некоторых амулетов они самым энергичным образом отказывались избавляться путем обмена»202. — То же самое у индейцев катио в Колумбии. «В похоронной процессии кто-то несет в корзине предметы, которыми покойный пользовался и владел, чтобы похоронить их вместе с их хозяином. Этот обычай настолько укоренился среди них, что даже после крещения им стоит больших усилий порвать с ним. Я присутствовал на похоронах ребенка нескольких месяцев от роду, чья мать и бабушка регулярно приступают к таинствам. Несмотря на их признанную набожность и отказ от других церемоний, они не смогли полностью уклониться от этой традиции, и среди тканей, в которые они завернули маленькое тельце ребенка, они положили бутылочку с соской, из которой его кормили»203. — Гевара отметил тот же факт в особенно ясных выражениях: «Древние арауканы боялись расставаться с личными предметами, изготовленными тем, кто ими пользовался, такими как одежда, оружие, кольца и т.д. Эти предметы буквально отождествлялись с их владельцем, и оставить их в руках другого было равносильно тому, чтобы дать этому другому магическую власть над ним». И Гевара добавляет следующее далеко идущее размышление: «Этой магической практике соответствовал союз, существовавший между человеком и его изображением»204.
Если, в самом деле, первобытные люди в целом так заботятся о том, чтобы не позволить своим «принадлежностям», какими бы они ни были, попасть в руки незнакомца, то есть, возможно, врага, так это потому, что он может использовать их, чтобы околдовать их. Но, согласно замечанию Гевары, это колдовство относится к тому же типу, что и энвольтирование. Колдун обращается с принадлежностями так же, как с изображениями (например, сжигает их, закапывает с определенными веществами и т.д.). Можно предположить, что изображения, в свою очередь, представлены как принадлежности.
